Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Каин" - Страница 443

Впрочем, чем дольше я наблюдал за старшим Губовым, тем больше понимал, что именно такие люди обычно и оказываются самыми мудрыми.

– Здесь просто травы нужны особенные, – раздался голос домового.

Никифор материализовался в дверном проёме так внезапно, словно всё это время находился где‑то между стеной и занавеской.

В руках у него было очередное блюдо, а на лице читалось искреннее достоинство мастера, которому только что сделали заслуженный комплимент.

– Какие ещё особенные? – заинтересовался гость.

– Северские, – важно пояснил домовой.

– Очень исчерпывающе, – заметил Морозов.

– А что здесь объяснять? – пожал плечами Никифор. – Не всякая трава одинаково растёт. Одну солнце любит, другую тень. Некоторые люди собирают, а иные лучше не трогать вовсе.

– Почему? – тут же оживился Роман.

– Потому что она тебя тоже может потрогать, – невозмутимо ответил домовой.

Роман Победович тут же замолчал.

– Инга будет их вам присылать, – вдруг задумчиво произнесла Вера.

Старший Губов поднял голову.

– Травы?

– Разумеется.

– Это очень любезно с её стороны.

– Ещё один повод заполучить её в невестки, – негромко пробормотал мужчина и бросил лукавый взгляд на притихшего сына.

Роман медленно закрыл лицо ладонями.

За столом раздался смех.

Даже Анна Павловна не удержалась.

– Побед! – насупив брови, строго произнесла она.

– Что? – удивился тот.

– Перестаньте смущать ребёнка.

– Ребёнка? – переспросил Морозов и посмотрел на Романа. – По‑моему, ребёнок уже давно вырос.

– Вот именно поэтому пора жениться, – немедленно поддержал его Побед.

– Господа, – простонал Роман из‑за ладоней. – Я начинаю понимать, почему некоторые люди уходят жить в лес.

– Там ещё хуже, – успокоил его воевода.

– Почему?

– Лешие тоже любят давать советы.

После этих слов за столом вновь стало весело.

А я поймал себя на мысли, что вечер получился удивительно домашним.

За окнами темнело.

На кухне что‑то тихо напевал Никифор.

В камине потрескивали поленья.

А за нашим столом сидели люди, которые ещё совсем недавно были друг другу почти чужими.

Теперь же спорили о любви, судьбе, травах и невестах так, словно собирались вместе уже много лет.

И отчего‑то именно в такие минуты Северск вдруг казался особенно живым. Не городом, не княжеством, а настоящим домом.

Мы какое‑то время сидели за столом, общаясь, а Никифор разлил по чашкам настоявшийся отвар, который оказался вкуснее обычного. Терпкий, с лёгкой кислинкой, пахнущий смородиновым листом, мятой и чем‑то ещё, что я не сумел распознать.

– Хороший отвар, – заметил Роман Победович, осторожно опуская чашку на блюдце. – В меру горький. И травы подобраны удачно. Ничего лишнего.

– Сразу видно человека с пониманием, – пробормотал домовой, который собирал опустевшую посуду.

Под столом послышался едва заметный шорох.

– Тебя видно, – даже не глядя вниз произнёс домовой. – Особенно когда ты к пирогу подкрадываешься.

Ответом ему было обиженное стрекотание. Но Никифор был неумолим:

– И спорить тут не о чем.

С этими словами, Никифор направился в сторону кухни. Роман Победович, который до этого сидел непривычно тихо, вдруг осторожно улыбнулся.

– У вас удивительный дом, Николай Арсентьевич, – неожиданно произнёс он.

Я удивленно взглянул на него поверх чашки.

– В каком смысле?

Он задумался.

– Не знаю. Здесь всё… странно. Непривычно. Но почему‑то правильно.

– Это вы ещё не видели Никифора в плохом настроении, – заметил Морозов.

– Я всегда в хорошем настроении, – послышалось с кухни.

– Конечно, – невозмутимо согласился воевода. – Кто спорит, Никифор?

Марина тихо рассмеялась. Вера Романовна улыбнулась уголком губ и аккуратно перевернула пустую чашку на блюдце. Вечер и в самом деле стал тёплым от того редкого чувства, когда за столом собираются люди, которым не нужно ничего доказывать друг другу.

Роман какое‑то время смотрел в окно, а потом негромко сказал:

– Пожалуй, мне здесь даже нравится. Тем более, обстоятельства требуют моего присутствия.

Губов‑старший даже не повернул головы, но я заметил, как на его лице появилась едва заметная улыбка.

– А дрова колоть умеете? – послышался от дверей бесхитростный голос Никифора.

Роман перевел на него взгляд и удивленно моргнул.

– Причём здесь дрова?

– У нас тут всё с дров начинается. – серьёзно ответил домовой. – Вернее, с тепла от камина.

Морозов кашлянул, пряча смех.

Роман посмотрел на него перевел взгляд на меня, и снова уставился на Никифора.

– Я… пробовал рубить у казармы. Получилось скверно. Но я могу научиться, если надо, – неуверенно пробормотал он.

– Вот, – удовлетворённо кивнул домовой. – Уже польза пошла.

От этих слов Роман смутился, отвёл взгляд и взял чашку обеими руками, будто отвар внезапно стал ему особенно необходим.

Я же невольно поймал взгляд старшего Губова, который смотрел на сына спокойно и тепло. Без насмешки. Без попытки вмешаться. С терпением, какое бывает у родителей, понявших, что до некоторых вещей человек должен дойти сам.

Я откинулся на спинку кресла, сделал ещё глоток отвара и вдруг подумал, что, возможно, Губов был прав. Роману Победовичу здесь действительно будет лучше.

Сейчас он станет это отрицать, ссылаясь на своё происхождение, столичные привычки и необходимость держаться на должной высоте. Но Северск умел обращаться с такими людьми.

Анна Павловна отставила пустую чашку:

– Нам, наверное, пора, – произнесла она. – День выдался… тяжелым.

Она поднялась из‑за стола и позволила супругу поухаживать за собой. Побед привычным движением отодвинул для неё стул, а затем предложил локоть. Женщина приняла этот жест совершенно естественно, словно за долгие годы такая забота стала для неё привычной и не требовала ни слов благодарности, ни особого внимания. Они вообще держались рядом удивительно спокойно. Без показной нежности, без стремления продемонстрировать окружающим свои чувства, но в каждом взгляде и каждом движении чувствовалось то особенное тепло, которое появляется лишь между людьми, прожившими вместе долгую жизнь.

– Вы не желаете еще чаю? – хитро прищурившись, уточнил Никифор.

Спросил он это с таким искренним интересом, что стало ясно: домовой был совершенно не против вновь заставить стол тарелками и угощениями.

– Всего было вдосталь, – вежливо ответил Побед. – Благодарю.

После этих слов домовой буквально расцвёл. Лицо его просияло от удовольствия, а сам он важно и с достоинством коротко кивнул, принимая похвалу человека, который явно умел ценить хороший стол.

Губовы скрылись за дверью, а домовой ещё несколько мгновений смотрел им вслед. Потом подхватил со стола опустевшее блюдо и словно невзначай заметил:

– Сахарные слойки с яблоком лишними не будут. Я их оставил в гостевой опочивальне.

Сказано это было таким будничным тоном, будто речь шла о сущем пустяке. Вот только я слишком хорошо знал Никифора. Домовой искренне переживал о каждом госте, оказавшемся под нашей крышей, и потому заранее позаботился о том, чтобы поздним вечером старшие Губовы не остались без вкусностей.

– От такого угощения любой гость станет вашим навеки, – усмехнулась Марина и перевернула опустевшую чашку на блюдце.

– Скажете тоже, – проворчал Никифор, но было заметно, что слова сестры ему польстили.

Где‑то под столом возмущённо пискнул Мурзик. Судя по интонации, Мурзик был категорически не согласен с подобной постановкой вопроса. Более того, он явно считал себя главным пострадавшим в этой истории. Пока мы разговаривали, питомец продолжал по‑беличьи негодовать, возмущаясь тем фактом, что сахарные слойки были распределены без его участия и, что ещё хуже, без положенной ему доли.