Метаморфозы Любви - Пернай Николай - Страница 5

Все согласились с таким предложением. Они, родные сестры, крепко держались друг за дружку.

Утром, чуть свет тётушки с тяжелыми торбами через плечо уже спешили на глодянский и реуцельский шляхи, чтобы на попутных машинах или каруцах попасть домой.

Любил я и дядюшек своих, и они любили меня. Немногословный вуйко Филипп, мамин брат, приезжал из родной Молдаванки, веселый дядя Иван, муж тетки Маруси, –  с Селекционной станции. В первые послевоенные годы они втроем с моим отцом часто сиживали за долгими беседами. Все трое были фронтовики, и им было о чем поговорить. Они любили солдатские байки –  всё такое, над чем можно посмеяться.

Но были темы, о которых фронтовики никогда не говорили, точнее, избегали их обсуждать: первые –  про баб, вторые –  о личном участии в боевых действиях. И еще: никто из них никогда не надевал свои военные награды, хотя у каждого было и по несколько медалей, и по ордену: у дяди Филиппа –  орден Отечественной войны, у дяди Ивана –  орден Красной звезды, у отца –  орден Славы.

Вуйко Филипп Фрасинюк был похож на своего отца, моего деда Харлампия: и ростом (средним), и лицом (краснокожим), и характером (очень спокойным), и даже веснушками. Был он немногословен и нетороплив, но всё, что делал, делал прочно.

Демобилизовался вуйко, как и мой отец, в 46-м. Вернулся в родную Молдаванку, а там его ждала девушка Люба. Она ждала его всю войну.

Мальчишкой я был на их свадьбе и с ходу влюбился в свою новую тётку: улыбчивая, добродушная, веселая, она излучала какие-то особые флюиды любви. Матуша Люба родила троих сыновей; она и вуйко Филипп очень любили друг друга, даже тогда, когда состарились. Они изредка гостили у нас, и я видел, как спокойно, нежно и ласково они разговаривают между собой.

Году в 70-м по какой-то международной квоте баптистских общин вуйко Филипп, матуша Люба и их сыновья покинули Бессарабию и отбыли в Америку. И наши связи прекратились.

Вуйко Иван Кируца запомнился мне веселым и очень находчивым человеком. Они поженились с матушей Марусей году в 46-м, родили троих девочек, к сожалению, очень болезненных. Долго мыкались по общежитиям, но к 52-му году свою хату все же построили и зажили вроде бы неплохо. Мы с матерью любили бывать у них: они были очень гостеприимны. Позднее, уже подростком, я сдружился с дядей Ваней, иногда мы вместе рыбачили на стрымбецком ставу, несколько раз на велосипедах ездили в Молдаванку (а путь был неблизкий –  больше 20 км).

После окончания школы я поступил в Московский университет, и мы встречались редко. Потом я уехал в Сибирь, но из писем родных узнал о том, что вуйко Иван стал попивать –  это было удивительно, потому что в годы молодости и в годы нашей с ним дружбы, он был абсолютным трезвенником. Он по-прежнему увлекался рыбалкой, но однажды рыбалку совместил с выпивкой и на мотоцикле (у него был хороший мотоцикл «Урал» с коляской) он решил прокатить свою любовницу (при мне никаких любовниц у вуйка не было). Была темная ночь, и произошла авария. Женщина погибла на месте, вуйко чудом выжил, но его всё же посадили. Он попал в тюрьму.

Больше мы с вуйком Ваней не виделись.

Жаль –  хороший он был человек.

Самоотверженная, безусловная, временам почти слепая любовь моих родных, казалось бы, должна родить во мне непомерную гордыню, самовлюбленность и махровый эгоизм. Иногда, вероятно, так и было.

Но, как ни странно, у любви есть одно удивительное свойство: сильная любовь, как правило, вызывает встречную сильную любовь и вместе с ней ответную привязанность, преданность и самоотверженность. А неизбежное общение с улицей, другими людьми, в том числе, с неприятелями и открытыми врагами всё чаще побуждает к трезвому самоанализу и всесторонней самооценке.

В процессе любой деятельности неизбежны ошибки, удачи, неудачи и поражения, которые –  хочешь-не хочешь –  тобою анализируются и оцениваются.

Всё это вместе взятое способствовало тому, что ни отъявленным гордецом, ни самовлюбленным эгоистом я не стал.

Крайне важно и то, что между любящими высока степень доверия. Любящие сердца обычно живут «душа в душу», полностью доверяя друг другу и чувствуя малейшие нюансы.

Любовь всесильна. Вопрос, например, о наказаниях в среде любящих друг друга людей, любящих родителей и их детей практически не стоит. Если человек (ребенок) совершил неблаговидный поступок, то достаточно любящим товарищам (родителям) выразить свое осуждение словами или строгим взглядом, и соответствующие выводы провинившимся будут сделаны. Без всяких окриков, шлепков и прочих насильственных действий.

Отец мой –  тато, по-нашему, по-бессарабски –  занимал особое место среди моих родных.

Первые полвека моей жизни, пока он был жив, мы с ним пытались найти какие-то точки соприкосновения. И он, и я много раз пытались превратить наши отношения из прохладно-безразличных, каковыми они стали со времен моего детства, в теплые. Когда я стал взрослеть, особенно, в годы студенчества, отец иногда помогал мне деньгами, потом, когда я перебрался в Сибирь, он почти ежегодно, а иногда и дважды за год приезжал ко мне, навьюченный бараньей тушей, брынзой и молдавским вином. Он тогда работал на винзаводе проводником вагонов и возил вино во многие места Союза. Жил он у нас в гостях обычно три-четыре дня, гулял с внуками, рассказывал им молдавские сказки. По вечерам все мы собирались за столом и по-хорошему общались. Казалось, между нами устанавливаются теплые родственные связи. Однако отец уезжал, и связи прерывались до следующей встречи. Какое-то время меня это беспокоило, тревожило, я видел, что и отцу тоже не по себе. Постепенно пришло понимание, что вряд ли можно что-то изменить.

Но почему, думал я? Почему однажды, давным-давно, случайно оборванные кровные связи не удается снова скрепить? Или склеить, склепать, сварить? Почему?

Да, в детстве я был себе на уме. Были случаи, проявлял непослушание. Но так ли уж был я в том виноват?

Долго ломал я над всем этим голову, но так ни к чему и не смог прийти.

Современные психологи считают, что непослушных детей не нужно ломать. Не следует на них давить. Просто надо помогать им находить свои пути. Обществу, как известно, нужны не только послушные исполнители, но и критически, и нестандартно мыслящие личности. Послушание –  качество важное и нужное, но также важен, а в экстремальных ситуациях крайне необходим –  критический, независимый взгляд на происходящее.

Я стал вспоминать, каким был я. Конечно, хотелось видеть себя в хорошем свете. Но бывало всякое. И был я скорее, непослушным, чем послушным. С ранних детских лет. Ничему не верил на слово и всё докапывался, надоедая взрослым: «Зачем это? Почему так, а не иначе? Что будет, если?..» Временами мама, дедушка Николай и, особенно, баба Маня изнемогали от моей надоедной любознательности, но не раздражались, а терпеливо растолковывали, как могли, почему луна то круглая, как блин, то маленькая, как серпик, почему зимой идет снег, а не дождь, почему Бог не наказал тех жандармов, которые обижали мою маму и проч. Я был единственным ребенком в нашей большой семье, и мне не только прощали приставучесть, но и многие шалости и непослушание. Считалось, что я «хлопець с розумом». Сам себе паровоз. Мои родные любили меня, и, наверное, поэтому мне сходило с рук все: и упертость, и своеволие, и несвойственная детям критичность, и свобода действий. Меня постоянно поощряли к самодеятельности. Что бы я ни говорил, что бы ни вытворял, всё истолковывалось в мою пользу. Запретов не было. (Вернее, они были, но я о них не знал.) Все запретное я определял сам либо путем проб и ошибок, либо задавая окружающим бесчисленные вопросы. В те молочные годы меня никто никогда ни разу не только не бил, но даже не шлепнул, никто ни разу не повысил на меня голос.