Мотылек - Емельянов Роман Александрович - Страница 2

Диана же была из тех, кому свистят бойкие кавказцы из мерседесов, начальники метят в любовники, а молодые романтики готовы ради таких голову сложить.

И в то же самое время она была омерзительна. Прежде всего потому, что заняла в этом маленьком общежитии его законное место – место кормильца, лидера. Потому что забрала у него единственное оставшееся – его сына. Ровно в тот момент, когда у него появились время и возможности наконец им заняться, у него тут же эту привилегию отобрали. А он чувствовал в себе силы и решимость помочь Максиму, спасти его, вытащить из удушающих объятий дивана. Он осознал, что как игрок он не очень состоялся, но как тренер, пусть и с опозданием, не совсем потерян. Причем, как это нередко, а может, и всегда, случается, великолепный профессиональный педагог, любимец учеников и соседских детей не является отцом мечты в своей собственной семье. Именно так сложилось и в доме Соколовых. Чувство вины за это и желание реванша не покидали главу семейства, а вину за неудачи всегда хочется на кого-нибудь свалить. Теперь этим громоотводом стала Диана. Убери ее – и не обязательно, что все получилось бы и реванш состоялся бы, но винить ее было логичным спасательным кругом.

Это странное и неуютное сожительство продолжалось уже второй год. Все чаще в последнее время стала подниматься тема переезда. Причем переезда именно Соколова-старшего. При комбинате открылся «Дом Радости». Попросту говоря, дом престарелых. Туда отправляли доживать свой век наиболее заслуженных сотрудников предприятия, списанных в тираж, и других достойных городских пенсионеров. Разговоры о переселении в старческий рай начинались всегда издалека и сводились к одним и тем же предсказуемым тезисам: «Ну что, тебе трудно попросить Марка? Он для тебя все сделает!»; «Там ты не будешь одинок. Коллеги, сослуживцы…»; «Сидишь целыми днями дома! А там – досуг, кружки, концерты…».

Виктор Степанович, как уже говорилось выше, был далеко не дурак, все прекрасно понимал и долгими бессонными ночами честно старался прийти к решению, к которому его подталкивала молодежь. Но в то же самое время он не мог смириться с тремя вещами. С тем, что для него все закончилось. С тем, что он должен отказаться от квартиры – единственного осязаемого итога его жизни. И с тем, что он расстанется с сыном и лишится таким образом возможности, пусть и на склоне лет, стать его наставником. Хоть он и старался для себя все выставить таким выгодным образом, что это он нужен сыну, глубоко внутри он осознавал, что сам в нем нуждается намного больше именно теперь.

Так и жили. В постоянном напряжении.

В поисках выхода из этой искрящей обстановки Соколов пытался найти себе применение. Он выходил из дома каждое утро так, словно ему необходимо было куда-то идти. Старался больше гулять, посещал парк, играл там с местными завсегдатаями в шахматы, но не получал от этого никакого удовольствия. Во-первых, потому что постоянно проигрывал. Во-вторых, потому что они все были какие-то… поношенные… потухшие. Ему казалось, что это передается воздушно-капельным путем, и он боялся заразиться старостью.

Этим утром он впервые за многие годы заглянул в храм. В поисках то ли ответа, то ли совета. Но не получил ни того ни другого. В храме было красиво и пусто. Догорали немногочисленные свечи. Совсем короткие огарки собирала звонко шаркающая старушка в грустном платочке, задувала и бросала в железное ведро. На Соколова она покосилась без одобрения, и тот поспешил ретироваться.

Неподалеку от святилища лежало кладбище, где была похоронена его жена. Он не навещал могилу уже несколько лет. Не пошел и сегодня. Ближе к своей кончине супруга часто его водила к семейному захоронению, словно пытаясь привить привычку. Для нее было очень важно, чтобы он приходил сюда потом. И он послушно плелся рядом с ней, хоть и не испытывал никакой тяги к этому месту, но дабы не расстраивать… Не тянуло его туда и теперь. В первый год после смерти супруги он старательно соблюдал этот ритуал посещения, но в какой-то момент осознал, что не испытывает при этом ничего, кроме тягостной тоски и даже скуки. Он не знал, что там нужно делать, что чувствовать. Могила не вызывала в нем никаких эмоций, кроме печальных воспоминаний о последних тягостных днях близкой женщины и непосредственно церемонии погребения. Соколов искренне старался преодолеть себя, даже пробовал, подглядев, как это делают другие, разговаривать с камнем. Но не ощутил какого-либо ответа. Глухая тишина в воздухе и сердце, пустота. Ее здесь нет, понял Соколов и бросил ходить на кладбище.

Исчерпав иные возможные варианты времяпрепровождения, мгновенно отринув кино и бар, Соколов нехотя отправился домой. Лестничные пролеты он преодолел, как всегда, пешком. Старался держать себя в упругой форме – делал по утрам зарядку и игнорировал лифт. Стащил ботинки, скинул плащ и, набрав полную грудь воздуха, шагнул в гостиную. Максим, его сын, пребывал в том же привычном психофизическом состоянии, что и несколько часов назад, когда Соколов-старший покинул обитель. Младший сидел на диване, пил пиво и смотрел какое-то дурацкое шоу, в котором абсолютно незнакомые Соколову звезды, или, как теперь говорили, «инфлюенсеры», жрали пауков и макали друг друга в чан с дерьмом в борьбе за ценный приз. Время от времени Максим прикладывал бутылку ко лбу. Значит, бутылка холодная – сделал вывод Соколов, а следовательно, с дивана сын хоть раз, но вставал. Схему перемещения Максима по квартире Соколов изучил досконально и прозвал «Бермудским Треугольником». Маршрут: диван – туалет – холодильник – диван. Ему казалось даже, что древний паркет на этой дистанции был отполирован тапками наследника до блеска. Было время, когда он винил в том, что сын превратился в живой пельмень, жену. Мол, избаловала своей любовью и потаканием и превратила его в тоскливую аморфную субстанцию. Позднее осуждал самого Максима. Теперь же все чаще склонялся к тому, что он сам проворонил момент, когда парню были необходимы помощь и твердая рука. При этом Макс вовсе не был глупым или бездарным. Напротив! Учеба ли, спорт ли – за что бы он ни брался – с детства давались ему невероятно просто. Школу он закончил с отличием. Занявшись в раннем детстве шахматами, достиг уровня крепкого первого разряда в рекордные сроки и неоднократно побеждал на соревнованиях, свидельством чего была целая полка с кубками и грамотами. Решил сперва отправиться по стопам отца, пошел учиться на инженера. Учеба и тут складывалась так же легко и непринужденно. Педагоги, большинство из которых Соколов знал лично и пользовался их уважением, не уставали нахваливать Максима и пророчить тому большое будущее. И вдруг однажды, внезапно, без видимых причин, он в одночасье бросает институт. Сколько было семейных собраний, разговоров, уговоров, криков… Без толку. Пошел служить в армию. Сам принял это решение и отказался слушать любые доводы родителей. Вернулся на гражданку, сел на диван, врос в него. Соколов пытался на отпрыска как-то влиять, но делал это по-соколовски неуклюже: в лоб и громко. Мать всегда вставала на сторону сына. «Оставь ты его, Вить. Молодой еще. Значит, так Бог решил. Илья Муромец тоже тридцать три года…» Потом ее не стало. И Соколов смирился, отступил. Словно в память о ней он заменил свою непримиримую доселе позицию более мягкой, пытался выжидать. Но и эта тактика ожидаемых результатов не принесла, перемен не предвиделось.

Время от времени Максим впутывался в сомнительные финансовые авантюры, брал кредиты и всегда прогорал. Соколов, пока работал на комбинате, терпеливо помогал сыну выпутываться из долговых обязательств, считая это своим долгом, и, чего уж там, откупаясь от чувства вины. Теперь же такой возможности больше не было…

Виктор Степанович приземлился на диван рядом с Максимом.

– Вот ты говоришь «кладбище»…

Максим удивленно вскинул бровь.

– Я говорю?

– Ну хорошо, не говоришь, а думаешь. Ну ладно, не думаешь. То есть стараешься не думать. А ведь кладбище – это самая большая социальная сеть в мире, в которой все люди зарегистрированы с рождения. Самые лучшие фотографии. Самые прикольные статусы. И сразу видно, у кого сколько подписчиков. Если заросло травой и проржавело, значит контент при жизни был не очень… Почему-то мало фоток в купальниках… Но зато обо всех – только хорошее. На кладбище начинаешь по-настоящему верить в человечество. Здесь лежат только самые лучшие коллеги, добропорядочные граждане, любимые супруги и преждевременно ушедшие родители. Не очень понятно, куда исчезают все негодяи, коррупционеры, прелюбодеи и соседи, которые делают бесконечный ремонт. Наверное, для них где-то есть отдельное кладбище. Вот ты уже выбрал надгробие?