Сорвать маску - Бёрн Рея - Страница 6

Его коллега, тот коренастый парень с ведра, проходит мимо нас к боксу и бросает на ходу:

— Минут пять ещё.

Аня кивает. Я тоже киваю, хотя он уже не смотрит. Мне нужно чем-то занять руки, и я вытаскиваю телефон и открываю заметки к диссертации, и буквы расплываются перед глазами, потому что за экраном телефона, в двадцати метрах от меня, Алексей-который-Аксель выключает шланг и вытирает лоб внутренней стороной запястья, и я вижу это периферийным зрением.

— Так, — говорит Аня, придвигаясь ближе. — Расскажи мне.

— Что рассказать?

— Ты странная с утра. Мешки под глазами, рассеянная. Ты не спала. Почему?

Я колеблюсь. Я не собиралась рассказывать Ане про мотоциклиста — это звучит нелепо даже в моей голове. «Я сидела ночью под фонарём, и ко мне подошёл мужчина в шлеме, и мы поговорили про Сильвию Плат, и он уехал, и я не могу перестать о нём думать.» Это не история. Это завязка плохого фанфика.

— Не спалось, — говорю я. — Жарко было.

— Угу, — Аня прищуривается. Она знает, что я вру. — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но с тебя подробности, когда созреешь.

Я киваю, и в этот момент — шаги. По бетону, ближе. И запах — автошампунь, что-то цитрусовое, и под ним пот, и что-то ещё, тёплое, живое, незнакомое. Я поднимаю глаза.

— Готово, — говорит он. И смотрит на Аню, но потом его взгляд перемещается на меня, и он задерживается на долю секунды дольше, чем нужно. — Можете принимать работу.

— Отлично, — Аня встаёт и цокает к машине. Я начинаю вставать вслед за ней, и он делает шаг в сторону, давая мне пройти, но расстояние, которое он оставляет, — маленькое. Не неприличное. Не вызывающее. Но достаточно маленькое, чтобы я почувствовала тепло его тела, проходя мимо, и чтобы мне пришлось чуть повернуть корпус. И вот мы оказываемся на мгновение лицом к лицу.

Его глаза — серо-зелёные, с тёмным ободком вокруг радужки, и в них — веселье. Тихое, внутреннее, как будто он знает что-то смешное и ждёт момента, чтобы мне рассказать.

— Как тебе? — спрашивает он. — В смысле, работа.

— Пока не видела. Я смотрела в телефон.

Ложь. Наглая, неприкрытая ложь, и мы оба это знаем. Он улыбается — не ухмылка, а та же улыбка с ямочками, которую я видела, когда он шёл к нашей машине, — и наклоняет голову.

— В телефон, — повторяет он. — Все двадцать минут.

— Да. У меня диссертация.

— Ты пишешь диссертацию на автомойке.

— Я пишу диссертацию везде.

— Уважаю, — говорит он. И делает полшага назад, возвращая расстояние, которое на мгновение исчезло. Но воздух между нами не возвращается в нормальное состояние — он всё ещё тёплый, всё ещё заряженный, и я чувствую это кожей. — Диссертация по чему?

— Когнитивная лингвистика.

Зачем я это говорю? Зачем я стою и разговариваю с парнем с автомойки о своей диссертации? Аня уже у машины, проверяет что-то, и мне нужно идти к ней, и сесть, и уехать, и забыть, как пахнет автошампунь на чужой коже.

— Это про то, как язык связан с мышлением? — спрашивает он.

Я моргаю.

— Ты знаешь, что такое когнитивная лингвистика?

— Я знаю, что такое слово «когнитивный», — говорит он. — И слово «лингвистика». Сложить два и два я пока ещё в состоянии.

Он говорит это без обиды. С мягким юмором, почти нежным, и с такой лёгкой провокацией в глазах, которая говорит: давай, скажи ещё раз что-нибудь снобское, мне нравится.

И мне стыдно, потому что я только что — автоматически, не задумываясь — удивилась, что парень с мойки знает, что такое когнитивная лингвистика. Как будто работа определяет словарный запас. Как будто оранжевый комбинезон и татуировки означают, что он не способен связать два слова.

Мамин голос, думаю я. Мамина интонация. Мамин способ сортировать людей на тех, кто «наш уровень», и тех, кто нет.

— Прости, — говорю я. — Это прозвучало по-дурацки.

— Немного, — соглашается он. И улыбается. И от этой улыбки мне становится легче, потому что в ней нет обиды, и нет яда, и нет того затаённого «я запомню это», которым мужчины обычно реагируют на уязвлённое самолюбие.

— Так и о чём конкретно? — спрашивает он, как будто моя неловкость была мелкой кочкой на дороге, которую он перешагнул и забыл. — Диссертация.

— Метафоры, — отвечаю я. — Концептуальные метафоры и их влияние на восприятие времени.

— То есть мы думаем о времени через метафоры? «Время — деньги», «тратить время», «инвестировать время»?

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Да, — говорю я. — Именно.

— И? Ты за Лакоффа или против?

Мне нужно минуту, чтобы обработать то, что произошло. Парень в оранжевом комбинезоне на автомойке в промзоне за Третьим кольцом только что спросил меня, поддерживаю ли я теорию Джорджа Лакоффа. Мои однокурсники в магистратуре не все знают, кто такой Лакофф. Мой научный руководитель произносит его фамилию с ошибкой.

— Ты читал Лакоффа, — говорю я, и это не вопрос.

— «Метафоры, которыми мы живём», — он пожимает плечами. — Давно. Мне понравилось. Но я не уверен, что он прав насчёт всего. Мне кажется, иногда метафора — это просто метафора, а не структура мышления.

Я хочу ответить — у меня есть аргумент, и он готов, на кончике языка, — но вместо этого я стою и смотрю на него, и пытаюсь совместить в одной картинке татуировки, пирсинг, кудри, оранжевый комбинезон и Джорджа Лакоффа, и у меня не получается, и от этого кружится голова.

— Лиза! — кричит Аня от машины. — Ты едешь?

Я вздрагиваю. Как будто меня поймали на чём-то.

— Да, — говорю я. — Секунду.

Он отступает. Засовывает тряпку в задний карман комбинезона и смотрит на меня с таким выражением, которое я не могу прочитать и от которого у меня подкашиваются колени. Не в метафорическом смысле. В прямом — мышцы под коленями делают эту предательскую мягкую вещь, от которой хочется на что-нибудь опереться.

— Было приятно, Лиза, — говорит он. И произносит моё имя так, будто гладит его. Как будто каждая буква — отдельная вещь, которую он берёт в руки и рассматривает на свет. — Приезжай ещё. Поговорим о Лакоффе.

— У меня нет машины, — зачем-то отвечаю я. Зачем. Зачем я это говорю.

— Значит, нужен повод замарать машину подруги, — он кивает на Анин «Поло». И подмигивает. Одним глазом, быстро, и колечко в брови ловит солнце, и это последний кадр, который я забираю с собой в машину — серо-зелёные глаза, ямочки, серебро в брови.

Я сажусь, захлопываю дверь, и Аня выруливает с площадки. В зеркале заднего вида я вижу, как он стоит посреди мойки и смотрит нам вслед. Потом поворачивается к коренастому парню и говорит ему что-то, и тот ржёт.

— Так, — говорит Аня. — Что это было?

— Ничего. Он просто... разговорчивый.

— Лиза. Ты стояла с ним десять минут и обсуждала что-то. Что?

— Лакоффа.

— Кого?

— Не важно.

— Ты стояла с горячим парнем с автомойки и обсуждала кого-то по фамилии Лакофф? Кто вообще такой Лакофф? Это что, группа?

— Это лингвист.

— Вы обсуждали лингвиста.

— Да.

Аня молчит секунду. Потом:

— Ты — безнадёжна.

Может быть. Наверное. Но пока Аня выезжает на шоссе и ругается с навигатором, я смотрю в окно и думаю не о Лакоффе. Я думаю о том, что за последние двенадцать часов два абсолютно разных мужчины заговорили со мной так, как со мной не разговаривал никто, — легко, точно, попадая в каждую щель моей обороны. Один — голос в темноте, без лица, с Сильвией Плат. Второй — кудри и ямочки, с Джорджем Лакоффом. Один пахнет кожей и бензином. Второй — автошампунем и потом.

И от обоих у меня подгибаются колени и пересыхает во рту.

Это ненормально, думаю я. Это какая-то ошибка в моей нервной системе. Перегрев. Недосып. Гормональный сбой.

Я достаю телефон и открываю заметки к диссертации. Третья глава, параграф о пространственных метафорах времени. Буквы ровные, послушные, каждая на своём месте. Мне нужно прочитать тридцать страниц до семинара и написать комментарий к статье, и это правильно, и это мой план, и план — это то, что стоит между мной и хаосом.