МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 6

— Майя, — поколебавшись секунду, ответила девушка и несмело протянула озябшую узкую ладошку.

— Очень приятно, Майя. Значит, план спасения таков: эти легкомысленные туфельки мы немедленно отправляем по направлению к теплу, пока вы окончательно не приросли к мостовой. Я вас провожу. Возражения не принимаются, тем более что в такую пору на улицах попадаются граждане значительно менее воспитанные, чем я.

Девушка внимательно посмотрела в его ясные светлые глаза, уловила спокойную уверенность в движениях и слабо улыбнулась уголками губ:

— А если я скажу, что живу далеко, на улице Горького?

— Значит, у нас впереди прекрасная прогулка по спящей столице, — парировал сыщик, галантно предложив локоть.

Дорога через тихие бульвары и широкую, умытую поливальными машинами улицу Горького пролетела незаметно. Майя, поначалу державшаяся настороженно, быстро оттаяла под градом озорных баек, которыми Алексей разбавлял ночной холод. Он травил истории об оперских курьезах, искусно переплетая фронтовой фольклор со служебными байками, обходя острые углы и заставляя усталую балерину негромко смеяться в вязаный шарф. Оказалось, что за строгой маской академической танцовщицы пряталась бойкая девчонка из Сокольников, которая бредила сценой с семи лет и искренне презирала закулисные интриги театральной богемы.

Дом Майи оказался солидной сталинской постройкой с высокими полукруглыми окнами и массивным гранитным порталом.

— Ну вот и добрались в целости и сохранности, — сказал Алексей, останавливаясь у тяжелой дубовой двери подъезда. — Ноги целы, нос почти отогрелся. Марш в постель, а маэстро своему завтра передайте: если будет придираться, МУР проверит его репертуар на предмет вредительства социалистической хореографии.

Девушка тихо рассмеялась, поправила выбившуюся из-под платка прядь волос и вдруг внимательно посмотрела на забинтованный висок спутника:

— Знаете что, Алексей… Вы меня спасли от верной простуды, а сами бледный как полотно. У меня на кухне есть настоящий цейлонский чай и свежие маковые баранки, которые тетка вчера с Тишинского рынка привезла. Если не побрезгуете скромным актерским бытом — поднимайтесь на четвертый этаж. Согреетесь перед дальней дорогой.

— От такого предложения даже устав уголовного розыска отказываться запрещает, — с искренней радостью отозвался сыщик.

Квартира балерины оказалась уютной угловой комнатой в бывшей профессорской коммуналке, где соседи сейчас спали глубоким богатырским сном. В воздухе витал запах сушеной лаванды, канифоли для пуантов и старых переплетов. Вдоль стены выстроились стеллажи с нотами и театральными программками, а на круглом столе под вышитой шелковой скатертью дремал пузатый медный чайник.

Пока Майя хозяйничала у крошечной керосинки, сменив тесные туфли на мягкие войлочные тапочки, Алексей с удовольствием опустился в глубокое вольтеровское кресло. Тепло маленькой кухни действовало умиротворяюще, окончательно примиряя с ноющей болью в боку.

Вскоре на столе появились две тонкие фарфоровые чашки с золотой каемкой, наполненные янтарным, пахнущим сухофруктами кипятком, стеклянная розетка с прозрачным липовым медом и целая связка пухлых, щедро усыпанных черным маком хрустящих баранок.

— Угощайтесь, товарищ старший лейтенант, — с легким лукавством произнесла хозяйка, пододвигая чашку. — Баранки свежие, сегодняшние. Хрустят так, что на сцене за километр слышно было бы.

Чай оказался обжигающим, крепким и удивительно ароматным, смывающим остатки госпитальной горечи и ночной сырости. Они сидели у темного окна, негромко переговаривались о пустяках, грызли сладковатые баранки и наблюдали, как за стеклом медленно отступает глухая черная ночь. В этом простом домашнем чаепитии не было никакой фальши или скрытого подтекста — лишь чистая, светлая человеческая благодарность и редкое душевное спокойствие, которого обоим так отчаянно не хватало в их крутых служебных буднях.

Спустя полчаса, тепло попрощавшись с порозовевшей и заметно повеселевшей Майей, сыщик спустился по широким мраморным ступеням и вышел на улицу.

Город встречал рассвет.

Небо над кремлевскими башнями и темной гладью Москвы-реки окрасилось в изумительные, акварельные тона: от прозрачно-бирюзового у самого горизонта до нежно-малинового и расплавленного червонного золота на перистых облаках. Первые косые лучи холодного осеннего солнца ударили по шпилям высоток, заставив сверкать строительные леса и рубиновые звезды на башнях. По широкой мостовой с бодрым перезвоном покатил самый первый утренний трамвай, разгоняя сизый речной туман, а на перекрестках уже запестрели белые фартуки первых молочниц.

Алексей шагал по просыпающейся столице широким, пружинистым шагом, ощущая во всем теле приятную бодрость и ту удивительную, хмельную легкость, какая случается только после пережитой бури. Он был жив, вокруг него бурлил великий, могучий город, полный тайн и скрытых угроз, а впереди ждал сложный день, к которому он теперь чувствовал себя абсолютно готовым.

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь пыльное стекло, расчерчивая дощатый пол длинными бледными полосами. Голова после ночной прогулки и неожиданного чаепития у балерины уже не раскалывалась, оставив лишь легкую чугунную тяжесть в затылке да тупую ноющую память в ребрах, куда вчера так неудачно пришелся каблук уличного налетчика.

Алексей подошел к умывальнику, над которым на ржавом гвозде висело мутноватое зеркало в жестяной оправе. Из ящика стола он достал канцелярские ножницы и, осторожно поддев край заскорузлой марли, принялся срезать повязку. Бинты сходили неохотно, с сухим шорохом цепляясь за запекшуюся сукровицу у виска. Когда последний слой упал в таз, сыщик вгляделся в собственное отражение. Рана выглядела сердито: рваная багровая борозда шла по касательной над левой бровью, теряясь в волосах, но края уже успели затянуться плотной темной коркой. Старый фронтовой эскулап в лазарете не соврал — кость выдержала удар свинца, оставив на память лишь внушительную боевую отметину, которая через пару месяцев обещала превратиться в аккуратный белесый шрам.

Сполоснув лицо ледяной водой из-под крана и сжав зубы от резкого укола в виске, опер насухо вытерся жестким вафельным полотенцем. На кухне уже весело посвистывал чайник на крошечной газовой конфорке. Алексей не стал размениваться на церемонии: бросил в граненый стакан добрую щепоть грузинского черного чая, залил крутым кипятком до самых краев и бросил туда два увесистых колотых куска сахара. Настой вышел смоляным, почти непроглядным, пахнущим терпким дубовым листом и сладковатой патокой. Обжигающий глоток мгновенно прокатился по пищеводу горячей волной, прогоняя остатки сна и наполняя жилы плотной утренней бодростью.

Служебный гардероб требовал аккуратности. Темно-синий шерстяной китель с васильковыми петлицами и двумя маленькими звездочками старшего лейтенанта на погонах сидел на плечах ладно, будто шили его по мерке в хорошем ателье. Опер застегнул все форменные пуговицы со штампованными звездами, одернул полы, затянул на поясе широкий кожаный ремень с двузубой латунной пряжкой и сунул в карман галифе пару вчерашних чугунных кастетов — расставаться с таким весомым аргументом после ночных событий не хотелось совершенно. Завершила сборы фуражка: Алексей аккуратно натянул ее на голову, чуть сдвинув козырек в сторону левого уха, чтобы темный бархатный околыш полностью прикрывал свежую рану.

Выйдя из подъезда, старлей окунулся в бодрящую утреннюю суету осенней Москвы. До Петровки путь лежал неблизкий, но идти пешком доставляло особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Город жил на полную мощь. Мимо с грохотом катили полуторки и тяжелые трехосные студебекеры, уцелевшие со времен войны, на перекрестках звенели трамваи, а по тротуарам плотной рекой текли люди в ватниках, пальто и форменных шинелях, спешащие на заводы и в наркоматы. В воздухе стояла неповторимая смесь запахов утренней столицы: дым паровозных топок с недалеких вокзалов, аромат свежеиспеченного ржаного хлеба из полуподвальных булочных и легкий морозный туман, стелющийся над мостовыми.