МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 2

Тяжелые шаги в коридоре заставили всех замолчать. Дверь распахнулась без малейшего стука, и в проеме выросла фигура начальника отдела.

Майор Крид казался человеком монументальным: высокий, с широким разворотом плеч, он занимал собой добрую половину входа. Китель сидел на нем безупречно, портупея скрипела свежей кожей, а светлые волосы были коротко острижены по бокам и зачесаны назад с армейской педантичностью. Однако сильнее всего поражал взгляд его прозрачных серо-голубых глаз — холодный, лишенный какого-либо человеческого волнения, словно принадлежавший существу, которое наблюдало падение сотен миров и давно разучилось удивляться чужой боли.

Громов торопливо поднялся с табурета, одернув плащ, а Шестакова вытянулась в струнку, прижав папку к груди.

— Вольно, товарищи, — негромко произнес вошедший. Его голос, спокойный и ровный, заполнил палату так плотно, что тонкие стекла в раме тихо отозвались дребезжанием. — Шестакова, закрывайте проверку по стрельбе. Убитый опознан по картотеке как Семен Косолапов, беглый рецидивист из Карлага, за ним тянется три разбойных нападения по Московской области. Старший лейтенант действовал в строгом соответствии с уставом, рапорт я уже утвердил у руководства управления.

— Товарищ майор, но по процессуальной норме положено получить личные показания… — попыталась возразить следователь, заметно смутившись.

— Нормы подождут до завтрашнего утра, Вера Николаевна, — перебил ее Виктор Иванович без единого признака раздражения. — А город ждать не станет. Сорок минут назад у Тишинского рынка перехватили полуторку обувной фабрики с получкой. Шофер застрелен на месте, кассир доставлен в больницу без памяти, сейф с деньгами вскрыт. Действовали дерзко, стреляли из пистолета с глушителем кустарной работы. Громов, бери дежурную машину, эксперта и поезжай на место. Перевернуть все близлежащие дворы, но гильзы найти.

— Сделаем, командир, — коротко отозвался Грач, надвинул кепку на самые брови и быстро выскользнул в коридор.

Шестакова молча завязала тесемки папки, бросила на притихшего Платонова долгий, проницательный взгляд и покинула палату, аккуратно прикрыв за собой дубовую дверь.

Майор подошел к кровати неслышной, упругой поступью, остановился в ногах и положил тяжелые ладони на спинку койки. Его взгляд уперся прямо в переносицу попаданца, заставив того внутренне похолодеть. Казалось, этот человек видел человека насквозь, до самых потаенных глубин чужого сознания.

— Выглядишь паршиво, Алексей, — констатировал Крид, чуть наклонив голову. — Словно тебя вывернули наизнанку, прополоскали в проруби и запихали обратно в тело чужими руками.

— Контузия тяжелая, товарищ майор, — через силу ответил Платонов, заставляя себя не отводить глаз. — Голова гудит, память кусками отвалилась.

На тонких губах начальника отдела мелькнула слабая, едва уловимая усмешка, пропитанная ледяной иронией.

— Человеческая память вообще штука хрупкая, — ровным тоном заметил офицер. — Люди вечно помнят пустые обиды и забывают то, за что следовало бы держаться намертво. Ты вот, к примеру, совершенно забыл, что левой рукой на спусковой крючок отродясь не нажимал. Ты же у нас закоренелый правша был до вчерашней ночи, Платонов. От макушки до пяток.

Холодный пот мгновенно выступил под бинтами на лбу. Одеяло он действительно придерживал левой рукой — чисто машинальное движение человека, родившегося левшой в своем прежнем времени.

— Плечо разболелось, ранение старое заныло… — попытался оправдаться сыщик.

— Полно тебе, — мягко пресек Крид, и в его негромких словах прозвучала абсолютная, несокрушимая уверенность. — Мне безразлично, что именно перевернулось в твоей голове и каких богов ты теперь поминаешь про себя перед сном. На Петровке не богадельня, чтобы разбираться в чужих душевных метаниях. Мне нужен рабочий опер. Цепкий, злой и живой. На Москву накатывает такая волна уголовщины, какой сорок второй год позавидует. Лагерные воры рвут город на куски, оружие стреляет на каждом углу, а кураторы с Лубянки спят и видят, как бы списать любой наш нераскрытый висяк на политическое вредительство.

Великан выпрямился, одернул темно-синее сукно кителя и положил на край тумбочки плотную белую пачку папирос «Герцеговина Флор».

— Даю тебе двое суток постельного режима. Прочисти мозги, вспомни, как правильно честь отдавать старшим по званию и на какой руке пальцы сгибаются. В четверг в восемь утра жду у себя в кабинете с ясными мыслями и соображениями по нападению у Тишинки. Не справишься — отправлю в архив перекладывать старые ориентировки. Или отдам на растерзание Шестаковой, она за пропавшие папки с тебя три шкуры спустит. Уяснил?

— Так точно, товарищ майор, — твердо отозвался Платонов, инстинктивно подобравшись под одеялом.

— Вот и ладно, — Крид шагнул к выходу, но у самого порога на мгновение задержался, бросив через плечо: — И постарайся больше не ловить бандитский свинец головой, лейтенант. Земля нынче холодная, копать тяжело.

Дверь закрылась со сдержанным стуком, отрезав тяжелую поступь начальника.

Платонов медленно откинулся на жесткий валик подушки и шумно перевел дух, глядя на побеленный потолок палаты. За двойным стеклом затяжно прогудел маневровый паровоз, протяжно звякнул трамвай на повороте, возвещая о начале очередного рабочего дня огромного советского города. До эпохальных перемен в стране оставались считаные годы, но выжить в этой суровой реальности среди воров, конвойных и нечеловечески проницательного начальства ему предстояло прямо сейчас.

Опер протянул руку к тумбочке, взял пачку папирос и с кривой усмешкой прошептал в пустую комнату:

— Ну что, старлей… Принимай хозяйство.

Казенная шинель из грубого серого сукна пахла нафталином и каптеркой, однако пришлась точно впору, приятно придавив плечи привычной тяжестью.

Пожилая санитарка с усталым рябым лицом молча выложила на полированную конторку личные вещи, извлеченные из вещевого мешка: плотно набитый брезентовый бумажник, связку тяжелых ключей на витом проволочном кольце, карманное зеркальце с треснувшим уголком и потертое красное удостоверение сотрудника МУРа. Алексей раскрыл книжечку, вглядываясь в маленькую черно-белую карточку под круглой мастичной печатью. Со снимка на него исподлобья глядел крепкий парень с жестким взглядом светлых глаз, упрямым подбородком и тонкими губами. Тот же разворот бровей, та же ямочка на щеке, только лицо на фото казалось злее и напряженнее, чем в отражении треснувшего стеклышка.

— Распишись вот туточки, сынок, — шамкнула женщина, пододвигая амбарную книгу в клеенчатом переплете. — Да фуражку плотнее не натягивай, пока шов на виске не затянулся, а то растревожишь рану.

Выписавшись из лазарета без лишних церемоний, старлей толкнул массивную дубовую дверь и шагнул с крыльца на Покровку.

Октябрьский воздух обжег легкие морозной свежестью, после которой больничный дух карболки окончательно выветрился из памяти. Москва пятьдесят первого года накатила на него не кинематографической картинкой из старых лент, а оглушительным, плотным потоком настоящей жизни.

По булыжной мостовой, позвякивая сцепками и высекая снопы искр из контактных проводов, катил пузатый сине-желтый трамвай, до отказа набитый пассажирами. Люди гроздьями висели на подножках, придерживая портфели и сетки с антоновскими яблоками. На перекрестке с бульваром регулировщик в белых перчатках и фуражке с бирюзовым околышем виртуозно взмахивал черно-белым полосатым жезлом, пропуская колонну тяжелых грузовиков «ЗИС-150», груженных мешками с цементом. Мимо прошуршала лакированными боками новенькая легковая «Победа» песочного цвета, обдав сырым бензиновым перегаром двух ломовых извозчиков, чьи битюги флегматично мотали мордами у деревянной коновязи.

Город строился с яростным, почти неистовым размахом. Чуть поодаль, в просвете между доходными домами дореволюционной кладки, вздымались к свинцовому небу циклопические металлические конструкции высотки у Красных Ворот. Строительные леса уходили в облака, вокруг суетились рабочие в ватниках, а на огромных фанерных щитах вдоль забора кумачом горели лозунги: «Пятилетку — в четыре года!» и «Мир победит войну!».