Бюро ненормальных дел. Похититель картин - Gadezz - Страница 5

В двадцать один год все, что он строил, поглотило пламя. Клод не знал, был ли виноват отец, опрокинувший лампу, или это была месть кредиторов. Особняк выгорел дотла, превратившись в груду пепла и обугленных балок. Много лет спустя, уже будучи частью Бюро, Клод узнал, что медальон-артефакт с его портретом всплыл в одном из музеев. На обратной стороне расцвела камелия: лепестки уложены так, будто мастер – штрих за штрихом – пытался приручить хаос штихелем[6]. А внутри – гравюра: «Зимний цветок для летнего мальчика». С тех пор Клод часто смотрел на свои руки в перчатках и думал о том, что город навсегда запомнил его как обманщика, погибшего в огне со своими подделками.

Мир давно изменился, а Клод остается прежним – застрял меж двух миров в обличье призрака. В Бюро его зовут Эш. Он носит костюмы и галстуки, блюдет манеры и старается держать спину прямо. Но страх огня и ощущение поддельности – не только в картинах, но и в нем самом – не отпускает его и по сей день…

Иногда, когда в Бюро становится тихо, Клоду кажется, что память – это полотно, на котором слишком много ретуши. Он чувствует себя собранным из фрагментов, как сложная мозаика, старательно подогнанная под рамку. Так, он помнит вкус яблок из сада в особняке, но не их цвет. Помнит голос матери, хотя порой тот звучит так странно, будто его наложили поверх другой записи.

– Земля вызывает Эша, – жужжит над ухом назойливый голос Астрид. – Прием-прием.

Клод промаргивается и отрывает взгляд от окна фургона, где луна-полумесяц то возникает, то вновь тонет в облаках, словно раздумывая, стоит ли вообще участвовать в происходящем. Ветер с Темзы приносит прохладный воздух; редкий гудок речного катера вмешивается в монотонное пиликанье приборов, а под оранжевыми фонарями поблескивает еще влажный после дождя асфальт.

– Прости, задумался.

– Дай угадаю, если я попрошу тебя повторить, что я сказала…

– Ты сказала, – перебивает ее Клод, – Эш, прекрати любоваться своим ослепительным отражением в стекле. – Затем он очаровательно улыбается и добавляет: – С прискорбием подчиняюсь твоей просьбе.

С водительского сиденья в него летит смятая бумажка, и, не будь Клод прозрачен, она наверняка угодила бы ему в лоб. Астрид фыркает, сует стилус обратно в дреды и тут же тараторит:

– Заходим через сервисную зону, а оттуда – в сторону северного крыла. Охрану уточняю. На первом уровне один или два. Круг – примерно каждые пятнадцать минут.

Клод с внимательным видом кивает, как на премьере самой переоцененной оперетты своего времени:

– Увлекательно, продолжай.

Он выводит на стекле невидимое слово «скука» и вновь возвращает взгляд на засыпающую улицу, ища более увлекательный сюжет.

Фургон Бюро прячется в тени широколиственных платанов неподалеку от служебного въезда галереи Тейт. На борту – свежие наклейки фирмы по контролю микроклимата, на крыше – спутанные гроздья антенн. Изнутри тянет остывшим кофе из термоса и мятной жвачкой.

Ожидание действует на нервы.

Руби с силой оттягивает резинку на запястье и отпускает. Щелчок звучит резко, почти неприлично, как удар пастушьего кнута. В его эпоху дамы выражали недовольство куда поэтичнее. Не проще ли упасть в обморок?

Камилла гасит дальний свет и нетерпеливо барабанит пальцами по рулю, разглядывая полупустую улицу Аттербери. Волосы стянуты в длинный рыжий хвост, продетый сквозь кепку. В приоткрытое окно врывается колючий осенний ветер, принося запах прелой листвы и мокрого камня. В такие минуты Клод с радостью подмечает, что не чувствует ни холода, ни жары.

Кондиционер не работает уже неделю, как и окно, которое застревает на середине. Однако никто из команды так и не удосужился отогнать фургон в ремонт. Все терпеливо ждут, пока «мамочка» Руби разберется – так же основательно, как когда-то это делал ее отец.

Сама Руби сидит на пассажирском кресле с планшетом на коленях и пледом на плечах. Она сосредоточенно сверяет две пары часов на запястьях – электронные и механические. В аномалиях легко затеряться. И не только в пространстве, но и во времени.

За перегородкой скрывается сердце фургона: узкий столик, три монитора, стойка с приборами и беспорядочная груда вещей, не разобранных с прошлых вылазок. Астрид поджимает одну ногу под себя и с осторожностью покачивается на складном стуле. Рядом, подсвечивая аппаратуру холодным, почти больничным светом, сидит Клод – полупрозрачный, как отпечаток на стекле.

– Что по показателям? – включается в работу Руби.

Астрид стучит по клавиатуре, выводя на центральный монитор план здания.

– По ШИАД: умеренный уровень. Перехватила датчики. Во всей галерее температура понижена, но в одном из залов особенно. Пересылаю координаты.

Клод чувствует знакомое предвкушение, которое привык прятать, как постыдный секрет. Наконец он вновь ощутит себя живым, вдохнув полной грудью воздух.

Камилла присвистывает:

– Умеренный? Миленько. А так и не скажешь… – Она вытирает пот с виска тыльной стороной ладони.

– В эфире помехи. – Астрид не отрывается от мониторов, делая вдох лекарства через ингалятор. – Это уже тянет на балл. И раз мы улавливаем отклонения снаружи, то размер аномалии явно больше сорока футов. А это уже плюс два балла. Точнее посчитаю, когда вы окажетесь на объекте.

Руби проверяет фонарик[7], и на миг салон окрашивается в розовый.

– Рации готовы?

– Уже настроила. – Астрид вытаскивает из корзинки компактные кирпичики с гарнитурой и раздает команде.

– Так, – продолжает она инструктаж. – Все по нашей схеме. Заглохнем в ноль…

– …Возвращаемся в фургон, – добивает Камилла, теребя кончик хвоста.

Астрид разворачивает экран к ней и Руби:

– Подшаманю с допуском. Главное, не смотрите в камеры, и все будет хорошо.

За время работы в Бюро Клод привык к странному языку коллег – к оборотам, которые поначалу вынуждали его переспрашивать, уточнять и делать мысленные пометки. Теперь же он воспринимает их частью нового лексикона: пытается неловко и невпопад использовать их, чем неизменно вызывает смешки. Впрочем, он предпочитает верить, что Астрид, при всей своей сумасбродности, не собирается в действительности прибегать к шаманским практикам сомнительного толка.

– Принято. – Руби закрепляет рацию на поясе, прячет провод под ворот, а микрофон с тангентой[8] цепляет за воротник и зажимает кнопку передачи: – База, прием.

– Слышу чисто, – откликается Астрид. – Кэм?

– На связи. Прием.

– Отлично. – Руби натягивает кепку, подхватывает с пола рюкзак и открывает дверь. – Выходим. Постарайтесь не привлекать внимание. И помните, – она оборачивается и заглядывает в салон, – героям – спасение мира, а нам?

– Работа! – хором отвечает команда.

На мониторах вспыхивает тревога, и Астрид едва не падает со стула.

– Ребят… – Она сглатывает и торопливо щелкает по клавиатуре. – Не хочу вас подгонять, но температура в залах падает слишком быстро.

Камилла всегда знала: жизнь – это правильно подобранный образ. Она родилась в Инвернессе, среди суровых шотландских пейзажей: тяжелое свинцовое небо, ковры из фиолетового вереска и туман, который обволакивал горы, словно полупрозрачный занавес перед началом великой драмы. Там, в тени высокогорья, она впервые научилась менять лица. Это был их с отцом секрет, их личная гримерка, о которой не знали ни братья, ни сестры, ни даже мать.