Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 3

Презрительная ухмылка Навского сползла. Лицо пошло красными пятнами. Он с силой оперся ладонями о край стола, подаваясь вперед, чтобы встать.

— Да ты белены объелся, урод! Я тебя в порошок со…

«Лада. Прижми».

Стул под Навским жалобно хрустнул. Воздух вокруг него внезапно уплотнился, навалившись на плечи невидимой свинцовой тяжестью. Егор охнул, с размаху оседая обратно на сиденье.

— Сидеть, — так же ровно продолжил я. — Вы хватаетесь за кулон всякий раз, когда об этом вспоминаете. Вы знаете, что без ресурсов Грани вы быстро превратитесь в груду плоти и костей.

Навский тяжело, со свистом задышал, дергая воротник модной сорочки.

— Заткнись… Рома, ты слышишь, что этот безродный несет⁈

Устюгов не шевельнулся. Он смотрел на багровеющего спутника с холодной, почти брезгливой отстраненностью. Вступаться он явно не собирался.

— Вас никто никогда не любил, Егор, — я не дал ему вставить и слова, загоняя правду под кожу, как иглы. — Вы смертельно боитесь остаться один. И оттого возите с собой человека, которому вы противны, потому что без него вы захлебнетесь в таком экзистенциальном ужасе, что я не хочу даже пытаться представить.

Устюгов неожиданно хмыкнул, глядя на тупое непонимание на лице Навского.

— Теперь вы, Роман, — я повернулся к нему.

Устюгов едва заметно подобрался. Подбородок взлетел на волос выше.

— Вы весь вечер проверяете нас. Я сперва принял это за брезгливость, но за этим фасадом кроется такой же страх. Вы боитесь живого до дрожи. Спросите любого честного целителя, как называется ваше отвращение к нормальной еде. Он назовет. Расстройство пищевого поведения. И отвращение к самому себе.

— Вы забываетесь, — голос Устюгова был тихим, но в нем зазвенел лед. Пальцы в перчатке сжались в кулак, и над скатертью потянуло морозцем агрессивной маны. — Я не позволю…

«Лада. Сквозняк».

Резкий порыв ветра из ниоткуда ударил Устюгову в лицо, мгновенно сдувая искры его магии и задувая свечи на столе. Тени метнулись по углам столовой.

— Это мой дом. И здесь я решаю, что позволять, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы объявили себя судьей вкуса. Так вот вам правда: у вас его нет. И скажу еще одну правду: над вами смеются. В каретах по дороге домой. В ресторанах. Вы купили себе судейское кресло, но вы в нем просто шут.

Пальцы в перчатке легли на край стола.

— Я допускаю, что вы умнее Егора, — продолжил я, не повышая голоса. — Но в глубине души вы оба прекрасно понимаете финал: вас ждет тотальное, всепоглощающее одиночество. Вы можете кичиться своими шестыми рангами и властью, но без ваших денег вы — просто пустота.

Я отодвинул стул и медленно поднялся.

— За этим столом к вам, возможно, впервые в жизни отнеслись по-человечески, не из страха и не за плату. Вы ответили гнилью. А гнили в моем доме не место. Пошли вон.

Стало так тихо, что было слышно, как оплывает воск на столе. Я мысленно попросил Ладу отпустить их. Давление, придавливающее гостей к стульям, исчезло.

Полагаю, ничего подобного им не говорили никогда: желающих не находилось, а те, у кого нашлись бы слова, слишком дорожили своим положением.

Этой секунды свободы Навскому хватило.

— Да ты… — Он вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. — Ты знаешь, кто я⁈ Да я тебя вместе с твоим сараем!..

— Знаю, — отрезал я. — И я только что сказал, кто вы. А теперь убирайтесь.

Навский взревел, рванув ворот сорочки. Топазовый кулон вспыхнул у него на груди, и на столовую обрушилась мощь шестого ранга.

Пламя свечей легло набок, посуда поехала по скатерти, Варя ухватилась за край стола. Давление шло волной, тяжелой и неумелой: так не бьют, так пугают.

— Почувствовал⁈ — Голос его пошел вверх. — Это шестой ранг, лавочник! А ты у нас какой? Третий⁈ Понял теперь, с кем ты…

«Лада».

[Можно, милый? Правда?]

«Можно. Но не убей и не покалечь».

Я действительно третьего ранга. Но я был в своей вотчине, и после расширения Лавка стала куда сильнее.

Лавка вдохнула. Иначе не скажешь: стены и стеклянная крыша разом потянули в себя воздух, свет ламп просел до янтарного, и вся мана, которую копило в себе это здание, обрушилась на Навского.

Его вдавило в пол. Кулон засветился сквозь сорочку, качая в хозяина силу, и потому Навский устоял: шестой ранг есть шестой ранг, даже нарощенный. Но его собственное давление погасло разом, будто его и не было.

Он ухватился за спинку стула, колени его подогнулись, по лицу покатился пот. Держался он, надо отдать должное, молча и на ногах. Только глаза у него сделались большие и совсем растерянные.

Устюгов поднялся, опираясь о стол пальцами в перчатках. Лавка перевела часть тяжести и на него: он покачнулся и стал белее скатерти.

— Ты пожалеешь о том, как ты с нами обращаешься, — сказал он тихо, чеканя каждое слово. — Обещаю.

— Я с вами никак не обращаюсь. — Я отодвинул стул и поднялся. — Я показываю мусору, что он — мусор. Позолота на обертке конфетки не делает фантик ценным. А место мусора известно: в урне. А теперь вон из моего дома.

Из-за стола они выбирались уже без прежних поз. Навский шел к лестнице первым, опираясь о стены, и через плечо поливал меня не переводя дыхания:

— Лавочник! Плесень подзаборная! Да я твой клоповник по бревну раскатаю! Тебя сожрут, понял⁈ Сожрут и не подавятся! Ты у меня по миру пойдешь, ты у меня!..

Мана Лавки провожала их до самого низа. В зале ноги Устюгова подломились. Он попытался выпрямиться, не смог и остаток пути до дверей прополз на четвереньках. Навский на него не оглянулся: он рвал дверной засов.

У крыльца их ждала лакированная карета, и кучер, продремавший весь вечер на козлах, спешно откидывал подножку. Навский втолкнул Устюгова внутрь, обернулся с подножки и крикнул на всю пустую вечернюю улицу:

— Ты об этом жестоко пожалеешь! Слышишь, лавочник⁈ Жестоко!

Дверца хлопнула, и кучер стегнул лошадей.

Я закрыл дверь и задвинул засов. Постоял, привалившись лбом к прохладному косяку. Вздох вышел длинным.

[Милый. Я хорошо держалась? Скажи, что я хорошо держалась. Почти целый ужин!]

«Ты держалась прекрасно, родная. Спасибо».

По лестнице спустились ребята. Первым Сема, за ним Ася; Варя шла последней, очень бледная. Ася оглядела запертую дверь и меня.

— Похоже, у нас проблемы?

Я кивнул.

— Да. И, кажется, очень большие.

Инспектор пришел на следующее утро, к открытию.

Я как раз разбирал с посетительницей амулет от сырости: почтенная дама принесла семейную вещицу, которая перестала сушить погреб. Колокольчик звякнул, в зал вошел мундир МОЛОТа, и дама засобиралась так поспешно, что оставила на прилавке перчатку.

— Инспектор Круглов, — представился гость и развернул предписание. — Поступила жалоба на незарегистрированные артефактные воздействия. Анонимная.

[Суток не прошло, милый. Нет, ты оцени: суток не прошло! Столичные господа, а ведут себя мелочно как деревенские бабки!]

«Веди себя прилично, родная».

Осмотр занял час с четвертью. Круглов ходил вдоль полок с казенным прибором, а Лавка была со служивым до того любезна, что двери отворялись перед ним сами, а свет над витринами теплел там, куда он смотрел.

«Не переигрывай».

[Я гостеприимная. Пусть в отчете так и напишет: гостеприимная.]

В отчете он написал иначе: «никаких нарушений не обнаружено». Расписался, козырнул и ушел, а перчатку, забытую дамой, я отложил под прилавок: вернется.

Через день явилась гильдейская ревизия. Ревизор, сухой человек с папкой, начал с обвинительной ноты:

— Предъявите записи по скупке за последний квартал, и сразу говорю, что…