Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 15

— Да как. — Он пожал плечами. — Не останавливали. Я же несся, летел. Три коня и я. Летел как мог. Два дня, и ночами помаленьку. Не мешал никто. Да и людей служилых в селениях нет считай. Оружных никого я не видал.

Ага, отметил я, видимо псковичи собрали всех кого могли для противостояния мне, и собирались идти на Великие Луки от Пскова, только не срослось судя по всему. Да и кого-то видимо прибрал Лисовский.

— Так а ты же от Порхова шел, там что новгородцы?

— Я — то да. Вышел вчера к ночи. — Поклонился вестовой. — Все так, государь мой. Пришел, перехватили меня. — Он шмыгнул носом, утер его рукавом по простому. — Прости, государь, сплоховал. Несся, кони устали уже. Ночь, темно. А я привык что не нужен никому. А тут разъезд. Ну и не ушел от них. Попробовал, но вижу никак, и на господа Бога положась, говорить решил.

— И как поговорил? — Судя по тому, что гонец был жив здоров, неплохо все вышло, но хотелось бы подробнее. — Давай в деталях.

— Да как, государь. С божией помощью. Они как узнали что я от войска царского, расспрашивать стали. Повели меня в город. Я пытался как-то уйти, но не дали…

Я слушал его слова. В общих чертах сложилась из них вполне логичная картина. Вестового схватили аккуратно, не чиня зла, сопроводили к воеводам. Допросили. Руководил расспросом никто иной, как Василий Иванович Бутурлин. Присутствовали Петр Никитич Шереметев и Иван Лупандин. Последний, по мнению гонца, угрюмый был и молчал больше. Оно и понятно, тут такие люди прибыли знатные, его задвинули назад.

Как итог, расспросили моего гонца что и куда, какие сведения везет. Где войско и как оно настроено, чего хотят, чего он сам везет, и какие слова передать должен.

— Очень зло поначалу спрашивали. Я… — Он опять шмыгнул носом. — Я малость струхнул, государь. Подумал все. Весть не довезу, тут меня на кол и посадят. Но. Даже плетью не били. Так, только зыркали зло поначалу.

— Про Лисовского спрашивали?

— Да. И это стало камнем преткновения, государь мой.

— Это как? — Не понял я фразы.

— До него прямо все, сердце — то мое в пятки, думал вот-вот и конец мне. Выспросят, и тут же голову отсекут, или каленым железом пытать начнут, чего не договорил. Так же каждый все расскажет. А тут, про Лисовского стали выспрашивать.

— А ты?

— А я как есть и сказал. Холм государь наш взял, капище сжег, Лисовский в плену у нас без руки, на поправку идет, и допрашивать, пытать его будем, чтобы вызнать про всех его помощников. Кто за него был, того к ответу царь, ты Игорь Васильевич, и привлечет.

Это он, конечно, толково придумал. План у меня такой имелся. Но понимал, что после раны он особо ничего толком не сказал бы. Сознание от боли помутилось. Да и не факт, что как поправится, чего толкового скажет еще. Уж больно голова его от всей этой мистики не в себе была.

А парень тем временем продолжал.

Получалось по его словам, что как только он максимально негативно выдал сведения про Лисовского, то смягчились новгородцы. Дальше стали расспрашивать что да как. Каков человек я, что говорю, что делаю, какую политику веду. Как с людьми обращаюсь и что за сила за мной.

— Ну. Государь. Я — то как есть все рассказал. Многое. Кое что, конечно, утаил. Зачем им знать про юг, про то, что Трубецкой туда ушел. Я про Смоленск рассказал, про поход через пограничье и польские земли. Про плен Жигмонта тоже, и про то, что Шуйский… Про то как он все это… В общем, про Москву и что там было. — Говорить ему было нелегко, путался вестовой маленько. А я слушал это все и понимал, что парень мог наплести чего-то своего. Говорить надо с гонцами самому.

Потратил еще пару минут, уточнил о ситуации. Были ли какие-то письма, шла ли переписка с Москвой? Какие последние вести?

Получив ответ вполне рутинный, отпустил человека отдыхать, а сам потребовал привести еще одну порцию гостей из Пскова. Очередное посольство. И прямо вместе с ними еще и новгородцев. Ну и всю ту же усиленную охрану держал. Казаки уехали, а купцов показывать псковичам и новгородцам я не хотел. Почему? Они знали про казаков, это раз. Они могли сболтнуть чего-то не нужного, это два.

Время пошло.

Кремль. Москва. Задворки царских палат. Место, где они выходят к покоям патриарха.

Заруцкий замер и смотрел в глаза своей суженой. Писаной красавице, опасной, роковой, но от этого еще более желанной шляхтянке.

Марина, на удивление опустив глаза, замерла на крыльце.

Вокруг были какие-то хозяйственные постройки, людей было не много, но шла какая-то работа. Разгружался провиант, потребный для содержания всего царского двора. Служки церковные брели куда-то по своим делам. Жизнь в кремле шла своим ходом. Но сказать что на эту пару, замершую в трех-четырех шагах друг от друга, никто не обращал внимания, было ложью. Почти все здесь знали, что Мнишек живет, постится и смиряет свой нрав при патриархе. Он стал, хоть и не ее крестным отцом, но чем-то наподобие, человеком, ведущим польскую девку в веру истинную. И это вызывало у многих уважение. Хотя опять же многие перешептывались, полагали что баба хитрая, как бы не обвела мудрого патриарха вокруг пальца. В ней же сам черт! Сам дьявол сидит!

Но такая борьба, казалось бы господа в лице старика Гермогена, и отца лжи в лице Мнишек, многих завораживала просто фактом своего существования.

Что до Заруцкого. Он недавно прибыл в столицу. Но казака тут тоже знали. Уж больно много всего натворил он в Смуту. Много кому дорожку перешел, кое-кого даже на тот свет отправил. И поговаривали, что есть в Москве те, кто хочет, желает смерти лихого атамана в прошлом, а сейчас полковника при Игоре Васильевиче.

А раз полковник, то дело другое. Не тушинец, не вор, не просто казак, человек служилый. Это многое меняло.

Сейчас эти двое замерли друг против друга и смотрели. Смотрели. Смотрели! Не могли насладиться самим созерцанием друг друга. И воздух между ними словно полнился жаром. Казалось приглядишься, и увидишь как молнии бьют между ними. Как стрелы летят и огонь двух сердец бушует в каждом из них.

На удивление и он и она любили. По своему, но довольно схоже. Он дико, по донскому, по казачьему. Так, как никто иной любить не может. Яростно, жарко. Желал ее всю и целиком. Она должна была стать его и только его, эдаким призом, лучшей наградой за то, что он самый достойный из всех. Зверь? Да нет, людское это. Стремление и желание быть лучше и брать лучшее. И она для него была этим недостижимым, казалось бы, сосудом.

Но! Он смог и достиг. Вот вот, еще немного, и будет шляхтянка его законной женой.

А она. Она чувствовала все это и понимала сердцем, душой и всем естеством, как жаждет он ее. И это чувство, исходящее от него, сводило ее с ума. Никогда и никто не испытывал такого по отношению к ней. Все желали ею только воспользоваться. А он, он хотел не просто обладать. Ведь обладая он бы защитил, укрыл, схоронил. А ей так не хватало этого. Никогда не хватало. Она всегда была одна, ею пользовались все. Отец, братья, родня. Выдать замуж? Решено без ее ведома. Решить, что теперь ее муж совершенно иной человек, и она должна его признать. Всего лишь чья-то игра. Она в совершенстве научилась играть в нее. Но все же она была женщиной, и когда увидела Заруцкого, то поняла, лучшей партии не найти. Этот дикарь, этот русский варвар, единственный кто сможет защитить ее от всего. Он тот, кому она сможет довериться, и тот, от кого она хочет детей. Много.

От этой мыли ее милое личико исказила весьма уродливая гримаса ярости. Мимолетная. Дети, она желала их, но в то же время опасалась. Опасалась того, что они станут для нее и для него, инструментами, каким была она сама. Игорь, этот русский дьявол и ангел в одном лице, недвусмысленно дал ей понять что будет использовать их. Будет через них претендовать на земли магантов Мнишек и прочие земли их родни, Речи Посполитой. И что тогда будет?

Но!

Она верила, что Иван и их защитит. Не позволит втянуть в беду. Он, и только он. Никто иной.