Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 16

— Одноклассник.

— Не просто одноклассник. Мой человек разыскал их классную даму, она жива, на покое, но память ясная. Говорит: Катенька Моденская все семь лет по Ложкину сохла. А Ложкин, добрая душа, не замечал в упор, а после училища почти сразу посватался к Маргарите, нынешней жене. На свадьбу он звал всех одноклассников, но Моденская на свадьбу не пришла, и из города потом почти сразу уехала. Вернулась восемь лет назад и почти сразу вышла за Стрельцова, вроде как они в Белоречье познакомились, когда он там по своим делам был.

Лавка у меня над головой еле слышно скрипнула балкой.

[Обиду затаила, похоже, и, получив возможность, решила отомстить.]

— Итого, — Жаров загнул палец, — вещь, влияющая на разум, оказывается у женщины. Навстречу человек, из-за которого у нее полжизни наперекосяк, и который улыбается ей, как ни в чем не бывало. Порыв. Пять минут, стертых у него из памяти. У нее дома пусто, проверка проходит гладко, муж чист. А по совпадению на ресторан в этот день бытовая кляуза, таких по трактирам десяток в месяц пишут, к Ложкину приходит стража и находит гребень. Этого она предвидеть не могла. Никто не мог.

— Теория закрывает все, — сказал я. — Каждую деталь. Вот только…

— Ага. Стоит ноль. — Жаров откинулся на стуле и азарт в его лице потух до рабочей злости. — На гребне чужих следов нет, два месяца прошло, он через десяток рук и хранилище прошел. Классная дама дает мотив тридцатилетней давности, суд на такое пожмет плечами. Свидетелей встречи на Скорняжной не найдешь, разумеется. Стрелецкий на допросе будет улыбаться и сочувствовать: какой гребень, господа? Остается одно.

— Признание.

— Признание Екатерины Стрелецкой. Добровольное, запротоколированное. Нам нужна реальная улика. — Он посмотрел на меня. — И вот тут, Петя, кончается моя епархия и начинается наша общая. Давить на нее по-казенному бесполезно: вызову на допрос, она замкнется, муж наймет адвоката, и все. Думать надо иначе.

Мы перебрались в кабинет. Я зажег вторую лампу, поставил чайник на плитку, и Жаров, оглядев верстак, устроился напротив, положив перед собой чистый лист и карандаш.

— Стрелецкого отставляем сразу, — сказал он. — Я его допросный лист двенадцатилетней давности перечитал. Тертый калач. Такого не расколешь, такого можно только поймать за руку. Идти надо через нее.

— И начинать с простого вопроса: что она сейчас знает? — Я налил ему чаю, себе тоже. — Дело Ложкина в газеты не попало, мелкое для них. Круги общения у них разные, общих знакомых, скорее всего, нет. Она отдала гребень и, я почти уверен, в тот же вечер постаралась об этом забыть. Для нее это выглядит так: избавилась от опасной вещи, всучила старому знакомому, тот повертит, выбросит, делу конец. Даже если она предполагает у него какие-то проблемы, раз уж артефакт запрещенный, о том, что его из-за него могли посадить, она вряд ли задумывалась. И тем более не знает о том, что он два месяца в камере и что семья его идет ко дну.

— Согласен. И что нам это дает?

— Дает рычаг давления. Либо она узнает и, тем не менее, останется спокойной, тогда перед нами дрянь, и работать с ней надо как с дрянью, в долгую, через мужа и улики. Либо она узнает, и ее возьмет стыд. Месть-местью, но порыв это не расчет. Человек, способный на злой порыв, вполне может быть способен и на раскаяние, это две стороны одной монеты. Она не готовилась, не выбирала жертву, не заметала следы. Она сделала гадость за три минуты и убежала от нее.

— Значит, совесть. — Жаров повертел карандаш. — Но совесть — материя не процессуальная. К протоколу ее не подошьешь. Чтобы совесть заговорила, ей мало узнать. Ей надо увидеть. Живого человека, которому она сломала жизнь…

— … надо посадить напротив, — договорил я, и мы посмотрели друг на друга. — Ресторан.

— Ресторан, — кивнул он. — Ее привести туда. Хозяйку усадить за стол. Это жестоко, конечно…

— Жестоко. Но жестокость сама по себе тоже ничего не даст. Загнанный в угол человек не кается, а огрызается. — Ей нужен выход. Дверь, в которую можно выйти, признавшись.

— Это я могу обеспечить. Артефакт принадлежал Стрелецкому, если все-таки принадлежал. Она вещь не покупала, не хранила в понимании закона, она ее переносила по приказу мужа. Если она дает добровольное признание до того, как ей будет предъявлено хоть что-нибудь, я вправе провести ее по делу как невольную участницу и свидетельницу. Обвинение будет мужу, ей нет.

— А если она признается, а ты потом не сможешь удержать это обещание?

— Смогу, — сказал он лениво. — Это моя епархия, и я в ней хозяин.

— Тогда собираем сцену. — Я отодвинул чашку. — Первое: как она там окажется…

К Стрелецким я пошел на следующий день, к трем часам, когда антикварная торговля в самом разгаре и хозяин гарантированно стоит за прилавком своей лавки. Жили они там же, этажом выше, вход со двора.

Екатерина Андреевна Стрелецкая оказалась женщиной ухоженной и усталой одновременно. Тонкая и прямая, в темном платье хорошего сукна, с гладкой прической и первой сединой, которую не спешила закрашивать. Когда-то она была очень хороша собой, и это еще читалось, но жизнь скрасила эту красоту, а не подчеркнула.

Она держала мою визитку двумя пальцами и смотрела вопросительно и чуть настороженно.

— Господин Воронов. Чем обязана? Муж внизу, в торговле, если вы к нему…

— Я именно что не к нему, Екатерина Андреевна, и в этом вся суть моего визита. — Я поклонился. — Дело у меня правда к Владимиру Осиповичу, и дело крупное: подумываю о постоянном сотрудничестве по антикварной части, мне нужен поставщик с глазом и связями. Но у меня правило, старомодное, не спорю: прежде чем подавать человеку руку на годы вперед, я стараюсь узнать, что он за человек. Не от конкурентов и не от досужих языков, а от тех, кто знает его лучше всех на свете. Такой человек у всякого из нас один. Я прошу вас уделить мне час разговора. Без мужа: при нем вы будете говорить то, что положено жене, а мне нужно то, что знаете лично вы.

Она колебалась ровно столько, сколько требуют приличия. Ее годами держали скорее украшением, решать крупное дело ей не предлагал никто. И была в ее согласии еще одна нота, которую я скорее угадал, чем увидел: надежда. Большой честный контракт с приличным домом это как раз то, что уведет мужа от старых троп.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра я могла бы. Только час, не больше.

— Часа мне довольно. Есть славное тихое место, я там обедаю, когда дела приводят в ваши края. «Семь ложек», за Роковой, в переулке. В два часа?

— В два часа, — повторила она.

Название ей явно не сказало ничего. Я смотрел на это внимательно.

Назавтра к часу дня я был на месте. Маргариту Захаровну я предупредил накануне, не рассказав о том, кто на самом деле такая Екатерина, и попросив просто рассказать женщине, с которой я приду, их историю.

Она вскинулась было с вопросами, но я попросил довериться и она вопросы убрала. «Что же, расскажу, мне не привыкать».

Клиентов в два часа мы специально попросили не принимать, Люба накрыла стол у окна, дальний от печки. У самой печки, за газетой и остывающим обедом, расположился Жаров: серый партикулярный сюртук, вид командированного чиновника средней руки, скука на лице. Кот попробовал устроиться у него на коленях, и был вежливо, но твердо переставлен на подушку, но кот всё равно смертельно оскорбился.

Я подошел к нему.

— Слышно тебе отсюда?

— Слышно. — Жаров перевернул страницу. — Иди, не топчись.

Она пришла ровно в два, минута в минуту. Отдала Любе накидку, огляделась с вежливым одобрением гостьи, села напротив меня, положив ридикюль на соседний стул. Мы заказали обед, и первые полчаса все шло, как было обещано: я спрашивал о Владимире Осиповиче, она отвечала.

Отвечала она хорошо, тепло и без слащавости.

— Володя вещи чувствует руками, — говорила она, вертя в пальцах чайную ложечку. — Ему подделку подай, он ее по весу узнает. И покупателя он не обманет, можете справиться у кого угодно: он именем дорожит больше выручки, я иной раз даже сержусь.