Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 12

— Донос был на обсчет, а нашли артефакт, — сказал я. — Кто донес, известно?

— Без подписи донос. Аноним. Адвокат запрашивал, ему так и ответили: заявление без имени, но проверке подлежит. — Она стиснула чашку обеими руками. — Петр Алексеевич, я вам как на духу скажу. Степа этот гребень не покупал и в руках не держал. Я это знаю, как знаю, что у меня тесто подошло, не заглядывая под полотенце. Но кому это интересно, что жена знает. Жена, сказали мне, лицо заинтересованное.

— А что говорит он сам?

— Что видит эту вещь первый раз в жизни. С первого дня одно и то же, слово в слово. Адвокат говорит: плохо, что слово в слово, суд решит, что заучил и не хочет идти на сотрудничество. Вот до чего дошло: правду говорить плохо. — Голос у нее опять пополз вверх, и она его силой вернула на место. — Деньги уходят, как вода в песок. Адвокат, прошения, передачи. Я одна за плитой и за конторкой, Любаша зал держит. Сын у нас есть еще, старший, но в столице, у него своя жизнь, своя семья, он присылает, сколько может, только что там пришлешь. Мне уже намекали добрые люди: продавай дело, пока дают цену. Но дед его в голод не продал, свекор в холеру не продал, а я, выходит, продам.

Люба у буфета отвернулась к полкам и стояла к нам спиной, очень прямо. Я дал тишине улечься, потом сказал:

— Маргарита Захаровна, теперь один вопрос, и мне нужен на него честный ответ, а не тот, который вам хочется дать. У меня есть возможность попробовать разобраться в этом деле. Есть знакомства, есть опыт по части артефактов, побольше, чем у вашего адвоката. Но прежде чем я пальцем шевельну, я должен знать, что помогаю невиновному. Не жене невиновного, а невиновному. Мужья, случается, скрывают от жен многое, причем как раз ради семьи. Подумайте, прежде чем ответить. Вы уверены в нем? Не верите, а уверены?

Она не отвела глаз. Смотрела на меня долго, и в этом взгляде не было ни обиды на вопрос, ни поспешности.

— Я вам не клясться буду, — сказала она. — Я вам расскажу, какой он, а вы сами решайте. Степа у меня честный до убытка. Это не похвала, это диагноз, я с этим тридцать лет живу. В прошлом годе привезли нам осетрину, и ему запах не глянулся. Всем глянулся, мне глянулся, а ему нет. Так он не только партию завернул, он вечером обошел столы и вернул деньги троим гостям, которые накануне уху ели. Никто не жаловался! Ни один! А он вернул: вдруг, говорит, вчерашняя была из той же бочки. Мы на этом выручку потеряли. Или счета возьмите: если гость спорит, Степа всегда решает в пользу гостя, даже когда гость передергивает, и оба это знают. Я ругаюсь, а он мне: Рита, копейка спорная дом не построит, а худая слава его разберет. И вот мне теперь рассказывают, что этот человек купил дурман, чтобы вытягивать из людей лишний рубль! — Она развела руками, тяжелыми, красными от кухни. — Уверена ли я? Я в себе так не уверена, как в нем.

[Не врет, уверена.]

Я и сам это видел. Женщина, сочиняющая мужу оправдание, рассказывала бы о его благородстве. Эта рассказывала о потерянной выручке и о том, как ругалась с ним из-за этого.

— Хорошо, — сказал я. — Я попробую. Обещать ничего не обещаю: может оказаться, что сделать ничего нельзя, а может оказаться и такое, чего вы знать не хотели бы. На это надо согласиться заранее.

— Согласна, — сказала она сразу. — Хуже правды уже придумали, дальше некуда.

— Тогда мне нужно полное имя, где он содержится и как зовут следователя, если помните.

— Ложкин Степан Игнатьевич. Сидит в губернской следственной, на Валу. Следователь… фамилия у него птичья, сейчас… Люба! Как следователя-то?

— Скворцов, — сказала Люба от буфета, не оборачиваясь. — Скворцов, надворный советник.

— Записал. — Я действительно записал, в книжечку. — Теперь о деньгах, чтобы к этому не возвращаться. Денег я с вас не возьму.

— Как это? — она растерялась. — Так не годится, вы же время свое…

— Я еще ничего не сделал. Появится результат, тогда и поговорим, и то не о деньгах. А пока считайте, что я расплачиваюсь за утку. Она того стоила.

Уходили мы очень поздно. Маргарита Захаровна вышла проводить нас на крыльцо как была, в переднике, обхватив себя за локти, и стояла в желтом прямоугольнике света, пока Люба не увела ее в тепло.

В экипаже Варя сидела тихо до самого моста, потом взяла меня за руку, повернула к себе и сказала без всякой улыбки:

— Петя. Помоги им. Я знаю, ты и так решил. Но я хочу отдельно попросить, от себя. У них дом. Настоящий, с котом и вареньем. Нельзя, чтобы такое погибло из-за чьей-то подлости.

— Помогу, если там есть чем помочь. Завтра же и начну.

— С чего? — поинтересовалась она.

— С человека, который умеет читать бумаги, которых мне не покажут.

Варя подумала и кивнула:

— Жаров.

— Верно, Жаров.

[Гребень с резаными цветочками, действует на сознание. Что-то оно мне напоминает, милый, только не пойму пока что. Ты добудь мне описание получше, а я поищу у себя в памяти. Может найду что-то.]

Жарова я нашел утром в управлении, в его каморке на третьем этаже. Он выслушал меня, не перебивая, глядя в стол, и по мере рассказа придвигал к себе лист бумаги, пока тот не лег точно под правую руку.

— Ложкин, — повторил он. — Следственная на Валу, следователь Скворцов. Дело не наше, стражи, но раз там запрещенный артефакт, копия должна была уйти к нам. Подниму.

— Что скажешь навскидку? — спросил я.

— Навскидку скажу, что ты второй раз приходишь ко мне просить за постороннего человека, и в первый раз ты оказался прав. — Он записал фамилию, дату ареста, название ресторана, все моими словами и вдвое короче. — Но статистика из двух случаев не статистика. Дай мне два дня.

— Скворцова знаешь этого?

— Знаю. Не дурак и не мздоимец, что по нашим временам сочетание редкое. Только у него на столе таких дел под полсотни, а это выглядит как одно из тех, где все сошлось само. — Жаров отодвинул лист. — Такие дела следователь любит и трогать не станет, пока ему не покажут дырку. Так что, если хочешь этому Ложкину помочь, придется дырку найти.

Через два дня, под вечер, колокольчик в Лавке звякнул особым, экономным движением: Жаров всегда придерживал дверь, чтобы не хлопала. Он прошел к прилавку, положил на него тонкую папку и сел на табурет для посетителей, вытянув ноги.

— Чаю? — спросил я.

— Наливай. Новости у меня такие, что всухую их рассказывать скучно. — Он дождался чашки, отпил, начал: — Дело я прочел. Целиком. Излагаю по порядку. Донос анонимный, письменный, подан в участок за день до обыска. Содержание: в заведении «Семь ложек» управляющий Ложкин систематически обсчитывает посетителей. Про артефакт в доносе ни слова. Стража идет проверять кассу и книги, находит книги в образцовом порядке, а в кармане пальто гребень. Гребень уходит на экспертизу к нашим. Заключение: запрещенный артефакт воздействия на сознание, класс внушения. Дальше дело переквалифицируют, и версия у следствия складывается сама: долг перед банком, доступ к счетам гостей, инструмент в кармане. Обсчитывал не на бумаге, а гребнем, потому и книги чистые. Красиво. Скворцов человек не злой и не продажный, я справился. Но он просто верит доказательствам, которые, на самом деле, куда серьезнее, чем в том деле с военным, забыл фамилию.

— Долг перед банком какой?

— Двести тысяч с небольшим, взносы шли без просрочек, но Скворцову это без разницы: долг есть, значит, мотив есть. Что человек его исправно гасил, в обвинительное заключение не попадает, там для таких подробностей граф не предусмотрено.

— Свидетели воздействия есть? Хоть один гость, который заявил бы, что платил не в себе?

— Ни одного. Но и это следствие развернуло к обвинению: воздействие тонкое, жертва не помнит, что по заверению прокурора даже хуже.

— А происхождение гребня? Где куплен, у кого?

— Не установлено. И не будет скорее всего, к сожалению, по крайней мере до завершения дела. Каналы сбыта таких вещей ищут годами. Суду хватит владения. Нашли при обыске, в его пальто, при понятых, протокол чистый. — Жаров допил чай и посмотрел на меня поверх кружки. — Теперь мое мнение, раз ты за ним пришел ко мне. Мотив есть, улика железная, процедура соблюдена. Зацепок на невиновность в деле нет. Вообще ни одной, по сути, кроме его репутации, которая, к сожалению, в суде мало что стоит. Помочь тут нечем.