Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 17

Я сидел и глядел на этого мальчишку, которому семнадцатого числа сравняется двадцать.

Он про это молчал весь вечер, и я понял, отчего. Он объявил два повода, третий держал при себе, а четвёртый оставил себе, потому что праздновать свой день рождения самому неприлично, а намекать он не умеет.

Он опишет Новую Землю — я это знал. Он четырежды туда сходит и опишет её первым, и по его картам действительно пойдут другие. А потом станет президентом Академии наук и проживёт долгую жизнь.

И ничего этого он сейчас не знает.

— Опишете, Фёдор Петрович, — сказал я.

— Вы думаете?

— Уверен.

Врангель о своём говорил меньше, и говорил не сразу.

— А вам чего хочется, ваше благородие?

Барон подумал.

— На Север.

— Отчего на Север?

— Оттого, что там ничего не известно, — он поглядел в стакан. — Вы, Андрей Ильич, представьте себе карту. Вот Сибирь, вот берег, вот Ледовитое море. А дальше, к Северу, — белое. И никто не знает, что там. Земля? Вода? Лёд?

— И вы хотите поглядеть.

— Я хочу знать, — поправил Врангель.

Он помолчал.

— Мне говорили, что там есть земля. Чукчи сказывают, что видели её с берега в ясный день. И вот я думаю: ежели она есть, то её кто-нибудь найдёт. Отчего не я?

Найдёт её, кстати, не он.

Он до неё дойдёт по счислению и по расспросам, укажет, где искать, а своими глазами не увидит. А через полвека, когда до него доберутся другие, остров назовут его именем.

Только это я ему говорить не стал.

— Найдёте, — сказал я.

— Вы это с такой уверенностью говорите, будто у вас там знакомые, — усмехнулся барон.

А Матюшкина понесло на Лицей.

Его понесло после третьего стакана — я это отметил, потому что следил за ним.

— Нас было тридцать человек, — говорил он. — Первый выпуск. Тридцать на всю Россию, представьте.

— И что, все умные? — спросил Феопемпт.

— Разные. — Матюшкин задумался. — Есть такие, что пошли в чиновники. Есть один, который в гвардию. А есть… — Он остановился. — А есть один, — сказал он тише, — который стихи пишет.

Вот тут у меня похолодело в груди, и я поставил кружку.

— И как пишет? — спросил Литке без всякого интереса.

— Хорошо пишет, — сказал Матюшкин. — Он мне на прощание написал.

— Что написал?

— Стихи и написал. Памятные.

Я сидел и держал себя за руки. Спросить хотелось до боли в языке: одно слово — как зовут. И спрашивать было нельзя.

Подлекарь из мещан, слыхом не слыхивавший ни о каком Лицее, вдруг заинтересовался лицейским товарищем волонтёра, который пишет стихи. С чего бы? Откуда?

Я про это уже думал в августе, ночью, когда Матюшкин пришёл ко мне в лазарет и рассказывал про себя. Тогда я себе сказал, что успею, потому что впереди два года.

Ну вот — успею.

— Прочтёте когда-нибудь? — спросил я.

— Так я наизусть не помню, — смутился Матюшкин. — У меня записано.

— Вот и прочтёте.

А потом дошло до Лутковских, и вышло интересно. Началось с ерунды.

Феопемпт разгорячился и стал рассказывать, как он в шторм девятого числа стоял на юте, и как ему было страшно.

— Мне Фёдор Петрович велел стоять — я стоял и держался.

— Ты хорошо держался, — сказал Литке.

— Правда?

— Ещё как.

И тут Ардалион, до того молчавший, обронил в сторону.

— А ему завтра скажут, будто он оттого и стоял, что капитану родня.

За столом стало неловко.

— Ардалион, — сказал Врангель.

— А что Ардалион? — Гардемарин поднял голову. — Я двадцати лет от роду, я на флоте пятый год, и я в жизни ничего не получил по заслугам. Я всё получил оттого, что моя сестра выходит за Василия Михайловича.

— Неправда, — сказал Матюшкин.

— Правда, — Ардалион усмехнулся. — И вы это знаете, и я это знаю. Меня в прошлом году разжаловали, а после восстановили. Как думаете, отчего восстановили?

Тишина вышла тяжёлая. Я слушал и складывал.

Головнин обручён с их сестрой Евдокией Степановной, и свадьба назначена по возвращении. Весь корабль про это знает. А два её брата идут на этом же корабле гардемаринами.

И что бы эти двое ни сделали, за спиной у них непременно скажут, что это по родству.

Ардалион варится в этом пятый год. А Феопемпту четырнадцать, и он ещё не понимает, что его ждёт.

— Ардалион Степанович, — сказал я.

Он повернулся ко мне.

— Дозвольте вопрос по моей части.

— Валяйте.

— В шторм девятого числа, около полуночи, вы стояли на баке при уборке парусов?

Он нахмурился.

— Стоял.

— И вы там были четыре часа, с полуночи до четырёх.

— Ну.

— А в третьем часу вы вытащили матроса, которого концом прижало к фальшборту. Я его после смотрел, у него ребро было сломано. — Ардалион молчал. — Я тогда спросил, кто его вытащил, — сказал я, — и мне назвали вас. И это, ваше благородие, была не родня. Это были ваши руки.

За столом никто не сказал ни слова.

— Вы про это капитану доложили? — спросил я.

— А за что тут докладывать…

— Вот и я о том. — Я поглядел на него. — Человек, который получает по родству, докладывает о всякой мелочи. А вы про это молчали.

Ардалион отвернулся к окну.

— Складно говорите, — проворчал он.

Но по шее у него пошли пятна, и я понял, что попал.

— А правда, — сказал вдруг Феопемпт, — что мы можем быть под наблюдением?

— Это в каком смысле? — не понял Литке.

— Так мы тут сидим, а завтра кто-нибудь Василию Михайловичу скажет, что мы на берегу гуляли, — мальчишка обвёл всех глазами. — А мы с братом ему родня. И выйдет, что это мы всех сманили.

Я поставил кружку и отметил себе эту мысль.

Отметил спокойно. Тревожиться тут было не о чем, а подумать стоило.

Мы на берегу по отпуску, старший офицер знает, до полуночи. Ничего запретного мы не делаем. Ежели капитану доложат, он и бровью не поведёт, потому что офицерам на стоянке положено бывать на берегу.

А вот ежели тут что-нибудь случится, доложат непременно и в первую голову — про Лутковских, потому что они родня.

Стало быть, ничего не должно случиться, и я эту простую мысль отложил.

— Феопемпт, — сказал Ардалион. — Прекрати.

— А что я?

— То, что мы с тобой не под наблюдением, а на службе. И сидим не в кабаке, а в приличном заведении, по отпуску, при офицерах. Ежели у кого достанет глупости про это доложить, пусть докладывает.

В эту минуту он мне понравился по-настоящему.

Литке к тому времени дошёл до той стадии, на которой человеку хочется затеять что-нибудь.

— Господа! — объявил он. — Скучно.

— Ничуть не скучно, — сказал Врангель.

— Скучно. Мы сидим и разговариваем, как старики. — Мичман огляделся. — Андрей Ильич, а покажите нам чего-нибудь.

— Чего показать?

— А вот вы намедни при мне Прошке сказали, что у человека в трюме нога болит, а вы его и не щупали вовсе. Как вы это делаете?

Я пожал плечами.

— Гляжу.

— Как это глядите?

— Просто гляжу. Человек ходит, стоит, берёт вещи, и всё это он делает по-своему, и по этому видно многое.

Литке загорелся.

— Пари!

— Какое пари?

— Вот вам зал, — он повёл рукой. — Тут человек тридцать, и мы никого из них не знаем. Скажите про кого-нибудь, чем он занимается и что у него болит. А после проверим.

— Как вы проверите?

— А Феопемпт спросит! Он по-английски говорит как англичанин.

Мальчишка немедленно выпрямился.

— Господа, это неловко, — сказал Врангель.

— Ничуть! Мы вежливо.

Я, признаться, поколебался.

С одной стороны, балаган, и заниматься этим взрослому человеку неприлично.

А с другой стороны, я за эти месяцы ни разу никому не объяснил, как это делается. Все считают, что я знаю по книгам или что мне везёт, и это меня, честно говоря, задевало.

Так что я согласился.

— Ладно. Только уговор. Я не гадаю. Я показываю, что вижу, и объясняю, откуда вижу.

— Идёт!

Я оглядел зал.