Господин следователь. Книга 14 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 29

— А чего тебя в гимназию понесло? — удивился отец. — Для Леночки, что ли, службу искал?

Теперь настал черед удивляться мне.

— Подожди, а ты разве не знаешь? Мне приказ отдали — отыскать пропавшую барышню Полину Онциферову, дочку директора департамента. А, — вспомнил я, — так мне приказали, когда ты в Новгород уехал.

— Да? — вскинул брови отец. Осторожненько, чтобы не потревожить Кузьку, потянулся к бутылке, но я, исполняя роль послушного сына, налил ему еще одну рюмку.

— А каким боком судебный следователь к поискам пропавших людей относится? Это же наша служба. Какого хрена Набоков лезет, куда не надо? Его что, Онциферов попросил? Завтра же со своим министром поговорю, на совещании кабинета вынесем, надо юстиции укорот дать.

Похоже, батюшку задело, что в пределы его епархии вторглось министерство юстиции. Но господин Набоков тут вообще не при делах.

— Как я полагаю, в данном случае я не роль судебного следователя исполняю, а не пойми кого, потому что приказ поступил оттуда, — ткнул я пальцем вверх, — а передал мне его господин Наволоцкий, начальник особого отдела при канцелярии государя.

— А, тогда ладно, — успокоился отец. — Поручили, значит, искать придется. А ты в гимназии решил поискать?

— Сходил в гимназию, чтобы у мадам Бернс узнать — имеются ли у Полины подруги, где живут, и все прочее. Не часто барышни из дома сбегают. И тут она вспомнила, что был у них случай, когда барышня за своим кавалером поехала, который на войну ушел. До самого кавалера не доехала, отец перехватил, зато узнал, что фамилия барышни была Веригина, а ее кавалер — господин Чернавский. И мне странным показалось, что ты из Пажеского корпуса, да в ополчение ушел. А еще страннее, что ты об этом не говоришь, и медаль не носишь.

Отец вздохнул, одним махом опрокинул рюмку, закусил лимончиком. Помешкал, потом сказал:

— Знаешь, Ваня, и слава богу, что маменька твоя не доехала. Мы же тогда на войну рвались — как же без нас? Я ведь не слишком-то в военные хотел, пусть и отец настаивал. Думал — на дипломатическую службу пойду. Но тут война… Если выпуска ждать, определиться в какой-нибудь полк — в кавалергарды там, так кто же сразу на войну пошлет? Пришлось бы с полгода, если не год, в тылу околачиваться, военному делу учиться. Пока то да се, эполеты бы дали, а уж потом… А нам-то прямо сейчас хотелось. Записались охотниками в ополчение — стрелковый полк Императорской фамилии, в первый батальон, он почти весь из таких юнцов состоял, вроде меня. Второй и третий батальоны — те из мужиков. Меня даже в помощники полкового адъютанта определили — вот радости-то было. В Крым наш полк не послали, отправили под Одессу — десант там ждали. Треть полка еще по дороге из строя вышла — дизентерия, а как в деревню пришли, начался тиф. Лекари, что с нами были, первыми заболели. Все, что смогли — бараки построили для тифозных. А потом, почти весь полк, в эти бараки и слег. Так вот, все вместе и лежали. Кто на ногах оставался — те трупы выносили, больных водичкой поили. Я, поначалу, держался — молодой, здоровый. За тифозниками ухаживал, а потом тоже слег. Лихорадка, сам весь в дерьме, постоянно пить хочется… Кто-то меня поил, нет ли, уже и не помню. Если бы не Софья Андреевна, так и не знаю — выжил бы, или нет.

— А кто такая Софья Андреевна? — удивился я.

— Софья Андреевна — супруга нашего командира, — пояснил отец, потом поправился: — Наверняка знаешь — граф Толстой. Только, не Лев Николаевич, а Алексей Константинович, он тоже писатель. Лев Николаевич в это время в Севастополе был, в артиллерии служил.

— Как же Алексея Толстого не знать! — воскликнул я. — У него же и стихи, и баллады, и романы. И Козьма Прутков еще. У меня знакомый есть — Шибанов, он цитировать любит: «Князь Курбский от царского гнева бежал, С ним Васька Шибанов, стремянный». Считает, что он потомок того самого Васьки Шибанова.

Спохватился — знакомый-то мой из другого мира. Учитель географии из моей школы. Но отец не обратил внимания.

— Алексей Константинович нашим батальоном командовал, целый майор! — грустно улыбнулся отец. — Софья Андреевна в то время еще не была его женой — была супругой полковника Миллера, но как узнала, что ее суженый болен, так и примчалась. И за мужем будущим дерьмо убирала, да и за остальными, кто в бараке лежал. И водой нас поила. Так что — я ей по гроб обязан.

Софья Андреевна Толстая. Это ведь о ней — тогда еще Софьи Миллер поэт написал «Средь шумного бала, случайно, В тревоге мирской суеты, Тебя я увидел, но тайна, Твои покрывала черты».

Биографию Софьи Толстой я немного знал. В юности ее совратил один из высокородных уродов — пообещал жениться, ребенка сделал, потом от слова отказался, а еще и брата на дуэли убил. Потом замужество, многочисленные романы, знакомство с Алексеем Константиновичем Толстым. Романы, правда, никуда не пропали, но только, как узнала о болезни мужа (будущего), плюнула на условности, отправилась его спасать. Стало быть, не только великого писателя и поэта спасла, но и моего отца.

— Я, когда малость оклемался, на ноги встал, сам бы себя не узнал, если бы в зеркало глянул. Веса во мне было — ладно, что пуда три, если не меньше. Ладно, что меня родственники отыскали, в Новгород вывезли. Я потом месяца два, не меньше, в себя приходил. И матушка — твоя бабушка… У нее же и муж погиб — мой отец, а тут еще и сынок пропал. Нашелся потом в тифозном бараке. Мать после смерти отца недолго и прожила — всего два года. Тут ведь и моя вина есть. Ваня, моя к тебе просьба — никому о том не рассказывай. Ни Леночке, ни Ане. И медаль поэтому не ношу. Объясняй потом — за что получена, а объяснять не хочется.

Я немного другими глазами посмотрел на отца. Интересные подробности.

— Рассказывать, разумеется, никому не стану, — пообещал я. — Но знаешь, я тобой очень горжусь. Вернее — теперь я тобой горжусь еще больше.

— За что, Ваня? — удивился отец. — За то, что рвался к подвигам, а оказался в дерьме?

— Ох, батюшка, странный ты человек, — покачал я головой. — В дерьме каждый из нас оказаться может, но тут, такая ситуация, что за дерьмо не стыдно. Ты же на войну шел, а то, что заболел — не твоя вина.

Отец только отмахнулся, но заметно, что ему было приятно. Возможно, появилась-таки возможность выговориться, а раньше такой возможности и не было. Или, просто не хотел о том говорить. Не уверен, что он рассказывал о том даже матушке. Я бы Леночке рассказал? Пожалуй, что нет.

— Батюшка, подожди две минуты, — сказал я, вставая с места. — Я сейчас за гитарой схожу. Песню хочу спеть… Только для тебя.

Песню я эту придерживал, а тут такой случай.

Очень удобная скамеечка, с высокой спинкой. Жаль, что к тому времени, когда я подошел, ее уже заняли. Юноша в студенческой тужурке и барышня — явно, курсистка. Воркуют, как два голубочка, даже за ручки друг друга взять стесняются. Эх, как хорошо сидят, смотреть приятно. Даже и сгонять жалко, но придется. Все остальные скамейки расставлены не слишком удобно.

Но парочку сгонять никто не станет. Просто, по соседству с ними, на эту же скамью, уселись два крепких мужика. По облику и одежде — мастеровые. Игнорируя яростные взгляды, способные прожечь постамент памятника Суворову (он, конечно, далековато отсюда, но взгляды, они достанут…) что бросали на непонятливых мужиков студент и курсистка, свернули по цигарке и закурили что-то такое ядреное, что бедная барышня закашлялась. И начали разговаривать в характерном для простонародья стиле — с матами и хохотом. Не хотят проникнуться, что им тут не место. Студент уже хотел позвать городового, прохаживающегося по дорожке, но опознал, что это не городовой вовсе, а целый полицейский чиновник, в чине губернского секретаря, с крестиком на груди. Этот никого прогонять не станет. И, вообще — почему мужиков нужно гнать? Курение в общественных местах не запрещено, за выражения тоже в кутузку не потащишь.