Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 47

Он проступил на штативе, в трёх сантиметрах от регулятора, начиная с хвоста, некоторое время разглядывал спящего котёнка с выражением специалиста, оценивающего чужую работу.

— Серый, — сказал он шёпотом. — Ровный тон, без рисунка. На линолеуме сойдёт, на кафеле провалится, на дереве вообще беда.

Нюша посмотрела на него.

— Он не прячется, — сказала она. — Он маленький.

— Я и говорю, сойдёт, — повторил он.

Пуховик вошёл последним и никого не разбудил.

Барс обошёл палату по периметру, проверил дверь в коридор, окно, пересчитал присутствующих, задержавшись взглядом на каждом, и лёг у входа, головой к коридору. Отсюда просматривались обе двери и часть холла.

Панель в старом стационаре отошла в стороне в двадцать минут второго.

Вэллор вышел в коридор впервые за всё время. Он шёл медленно, ставя лапы бесшумно, вдоль стены, и в дверях палаты остановился, оценивая проём. Проём был шире его в холке на две ладони.

Пуховик поднял голову и снова опустил. Периметр держался.

Дракон вошёл, обошёл коробку и лёг в стороне от гнезда, свернув хвост. Голову он положил на лапы, и с этого места ему было видно всех, включая сову.

Феликс сидел на верхней полке стеллажа с медикаментами, у самой стены.

Он сидел там с полуночи, не сказав никому ни слова, смотрел вниз, на коробку.

«Ты не спишь четвёртую ночь», — сказал Вэллор.

Голос дракона в этой комнате слышали все, кроме спящего котёнка и человека в ординаторской.

— Провожу ночное дежурство, — ответил Феликс. — Личный состав пополнился. Пополнение требует наблюдения.

«Пополнение наблюдают снизу, от гнезда, — сказал дракон. — Ты сидишь наверху, у стены. Отсюда удобно уходить, а не наблюдать».

Сова промолчала.

«Твой страх законный, комендант. Я не буду говорить тебе, что бояться нечего, потому что не знаю, что у тебя там. Скажу одно. То, что под прошивкой, уже случилось. Оно случилось давно, и оно с тобой всё это время, независимо от того, смотришь ты на него или нет. Сеанс ничего не добавит и ничего не отнимет. Он изменит одну вещь, ты перестанешь гадать».

Феликс переступил на полке.

— А если там нечто, порочащее личный состав? — спросил он тихо. — Если я, к примеру, был не тем, кем себя считаю? Если я числился по другому ведомству?

Тут в разговор влезла Нюша.

Она влезла шёпотом, что стоило ей заметного усилия, и заговорила, глядя не на дракона, а на сову.

— Мне тоже было страшно, — сказала она. — Про клетки вспоминать. Я вообще про это думать не могла, у меня уши начинали чесаться. А рассказала, и знаешь, что стало?

— Что? — спросил Феликс.

— У меня теперь карта есть, — сказала она. — И лампа, зал этот, где ряды. Оно у меня всё равно внутри было, только я про него не знала. Теперь знаю, и оно лежит на бумаге у доктора в папке. Мне даже легче стало. Оно снаружи теперь тоже, не только у меня.

Вэллор повернул голову к свинке и наклонил.

Феликс долго молчал.

Он смотрел вниз, на коробку, где спал полуторамесячный котёнок с одиннадцатью нахлебниками на Ядре, у которого вся память была ещё впереди и который сегодня впервые в жизни лёг спать сытым.

Потом сова подняла крыло и провела клювом вдоль махового пера, от основания к концу. Потом перешла ко второму. Потом к третьему.

Он приводил себя в порядок молча, тщательно, пером за пером, и на это ушло минут двадцать.

Пуховик у двери коротко выдохнул через ноздри.

По барсьим меркам это была овация.

Утром клиника открылась в девять, как всегда.

Кисель пережил ночь. Температура поднялась на два градуса, обезвоживание отступило до восьми процентов, капельница отработала штатно, шесть кормлений по графику прошли без срывов. Яблоко у борта коробки лежало нетронутым.

Плюшку сменил Рогалик.

Пересменка прошла без нашего участия. Ксюша пришла в палату в девять с небольшим и обнаружила, что Плюшка спит в вольере, а у гнезда сидит второй.

Любовь Степановна внесла это в график отдельной графой.

— Пишу так, смена с восьми до восьми, — объявила она. — Кормление на посту, там же. У них там свой порядок, я в него не лезу, я его обслуживаю.

Я осторожно планировал день, в смотровой, за чашкой кофе.

Сеанс вчера сорвался на самой верхней точке. Феликс дошёл до края и не шагнул, потому что в дверь постучали, и как это на нём отразилось, я не знал. Давить нельзя. Возвращаться к теме первым тоже, потому что любой мой вопрос он услышит как требование.

Значит, очередь передвигается. Нюша готова и напоминает об этом каждые полчаса, вчера напомнила четырежды, причём дважды с уточнением про яблоки в карамели, которые полагаются участникам протокола по её личному мнению.

Я допил кофе и вышел в холл, чтобы сказать Ксюше про заказ препаратов.

С антресоли на стойку передо мной слетел Феликс.

Сел он ровно, сложил крылья и выпрямился. Перья лежали волосок к волоску, грудь белая, чистая, спина прямая.

За его спиной, в дверях коридора, стояла делегация.

Нюша в первом ряду, помытая и подозрительно молчаливая. Пуховик рядом с ней. На косяке, в двадцати сантиметрах над ними, идеально повторял фактуру дерева Паскаль, я его заметил только потому, что он шевельнул кончиком хвоста.

Феликс посмотрел мне прямо в глаза.

— Я готов, — сказал он, чеканя каждое слово. — Начинаем.

Смолина разложила препараты слева от Феликса и рядом поставила планшет. Ксюша стояла справа, с полотенцем через локоть. Нюша и Паскаль устроились у дальней стены, на оговорённой дистанции, Пуховик занял место у двери. Я встал у входа, откуда всех видно.

— Прежде чем приступить, — объявил Феликс. — Прошу занести в протокол.

Голос у него дрожал на каждой второй гласной. Он это слышал и продолжал говорить.

— Пункт первый, — сказал он. — Показания даются добровольно, по собственной инициативе личного состава. Пункт второй. Сведения, порочащие честь и достоинство коменданта, оглашению не подлежат и в письменные носители не заносятся. Пункт третий, при обнаружении материалов, компрометирующих учреждение, процедура немедленно прекращается. Пункт четвёртый…

— Критерии остановки у меня, — сказала Смолина, не поднимая головы от планшета. — Пульс выше двухсот сорока, дыхание чаще ста двадцати, судорожная активность любой степени, — весомо сказала она. — При любом из трёх я останавливаю сеанс, и моё решение не обсуждается. Дозировки тоже у меня. Всё остальное, лирика.

Феликс развернулся к ней всем корпусом.

— Лирика? — спросил он.

— Лирика, — повторила Смолина. — Устав тебе там не понадобится.

Голос дракона накрыл стационар и остановил спор на середине слова.

«Туда, куда мы пойдём, ты попал раньше всех уставов. Там их ещё не было. Ни твоих, ни чужих».

Феликс замолчал.

Он стоял на столе, взъерошенный на груди, и было видно, как у него от дыхания ходят перья. Регламент кончился, до сеанса оставалась минута.

Ксюша протянула руку и начала гладить его по спине.

Она делала это как всегда, двумя пальцами, вдоль пера, от затылка к плечам. Феликс продержался три движения. На четвёртом он прикрыл глаза и доверчиво прижался головой к её ладони, всем весом, чего про посторонних никогда себе не позволял.

— Начинаем, — сказал он тихо.

Смолина ввела препарат.

Дальше пошла работа.

«Слой», — сказал Вэллор.

Пауза.

«Тяжёлый. Старая прошивка, лежит давно и слежалась. Такую не снимают, её приходится расслаивать».

— Пульс сто девяносто, — сказала Смолина. — Ровный.

«Иду глубже. Точка входа есть».

— Что там? — спросил я.

«Зелёный свет».

Ксюша посмотрела на меня поверх стола. Тот же зелёный свет, что у Паскаля, что у Нюши. Третий раз подряд.

Феликс заговорил.

Голос у него изменился. Из него ушли интонации и осталась ровная речь без ударений, какой не бывает у живого человека и уж тем более у этой птицы.