Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 41

— Слушайте, — сказал пожилой инспектор, увидев меня. — А хорошая работа. Таксидермия высшего класса, я такие в музее видел. У какого мастера чучело заказывали?

— Ручная работа, — сказал я.

— Оно и видно. Перо к Перу.

Он затянулся и пошёл к машине, а я остался стоять.

Феликс не моргнул ни разу за всё то время, что инспектор стоял под навесом, и не моргал ещё какое-то время, после того, как хлопнула дверца.

Потом сова медленно повернула ко мне голову.

За неподвижностью я почувствовал сильное напряжение.

— Двадцать минут, — сказал я тихо. — Держись.

Из-за ящиков донеслось короткое, обиженное, но безупречно свинячье хрюканье.

В подсобке чай пили стоя.

Кружки держали в руках, чайник не выключали, дверь оставили приоткрытой, чтобы слышать приёмную.

— Ну? — сказала Любовь Степановна. — Докладывай.

Ксюша носила инспекторам во двор кофе, два раза, и со второго захода вернулась с новостями.

— Они там разговаривали! Я подошла, а они не заметили, ну то есть заметили, но не сразу. Тот, который постарше, с портфелем, он говорит второму, объект образцовый, чего мы тут четвёртый час сидим. А молодой ему, так, а начальница-то роет. А тот отвечает, роет, будто ей тут лично должны.

— Дословно так и сказал?

— Ну почти дословно! Он ещё сказал, что у него в двух других местах за неделю акты по три листа замечаний, а тут ни одного, и он бы уже уехал.

Любовь Степановна поставила кружку и посмотрела в потолок, производя расчёты.

— Значит, так, — сказала она. — Двое мужиков за нас. Не потому, что мы им нравимся, а потому, что им домой охота и лишней писанины не хочется. Это и хорошо, потому что акт-то подписывают все трое, а бумага у них общая. Она одна против двоих свои замечания вписывать не станет, ей потом их защищать перед своим же начальством.

— А если станет? — спросила Ксюша.

— Тогда ей нужна настоящая ниточка. Не кормушки эти. Настоящая. Вот наша задача до вечера ей настоящую и не дать.

Она достала телефон и набрала номер, не отходя от стола.

— Валечка? Люба это. Ты противень с капустой на шесть часов придержи, и с яблоком один. Не знаю ещё чем кончится, но придержи. Ага. Спасибо, милая.

Ксюша уставилась на неё.

— Любовь Степановна. Там комиссия.

— И шо?

— Ну как… вы пироги заказываете.

— А ты хотела, чтоб я сидела и ногтями стучала? — Любовь Степановна убрала телефон в карман. — Это на после. Как ни кончится, а есть захотят все. Победим — с пирогами. Не победим — тем более с пирогами, потому что на голодную голову горевать нельзя, это я тебе как человек с опытом говорю.

Ксюша молчала, вертя кружку в руках.

— Ну, — сказала Любовь Степановна. — Говори уже.

— Я не про комиссию.

— Так я поняла, что не про комиссию.

— Я про вечер, — Ксюша поставила кружку. — Феликс со вчерашнего дня сам не свой. Он мне утром инструктаж проводил по радиомолчанию, всем инструктаж, а голос… не такой. И он не спорил. Понимаете, он вообще не спорил, ни с кем, весь день. Он же всегда спорит.

— А сейчас он где? — спросила Любовь Степановна.

— За домом, на ящике. Изображает чучело, — ответила Ксюша.

Любовь Степановна вытерла руки и кивнула каким-то своим мыслям.

— Бодрится птица, — сказала она. — Значит, боится. Оно всегда так, кто громче всех порядок наводит, тот первый и трясётся. Ты с ним поласковей будь. Вслух не жалей, он этого терпеть не может. Просто рядом посиди.

— Он не любит, когда рядом сидят, — сказала Ксюша.

— Любит, — сказала Любовь Степановна. — Просто в протокол не заносит.

Она ополоснула кружку, поставила её на сушилку и пошла к двери. У двери остановилась и обернулась. Как будто хотела что-то сказать.

Но постояла ещё секунду, глядя Ксюше в спину, передумала и вышла в коридор.

А дальше началось самое интересное.

Документацию Комарова взяла в ординаторской, и вот тут стало ясно, ради чего был весь день.

Она разложила на столе три стопки, накладные на закупку, акты списания и журнал учёта препаратов. Разложила аккуратно, по датам, я понял, что стопки готовились заранее и что запрос в оптовую базу она отправляла ещё на прошлой неделе.

— Шовный материал, — сказала она. — Полигликолид, ноль-четыре и ноль-три. За август закуплено на сорок одну тысячу рублей. Норма расхода для пет-пункта вашей категории, до шести тысяч в месяц.

Денисов открыл свою папку.

— Резерв под сезонную нагрузку, — сказал он. — Конец лета, начало осени, у нас традиционно растёт травматизм. Закупка по акции, поставщик давал минус тридцать процентов при объёме.

— Буферные растворы для эфирных каналов, — Комарова перевернула лист. — Восемнадцать литров. При том, что процедуры с эфирными каналами вашей лицензией не предусмотрены выше второго уровня.

— Списание по срокам годности, — вступила Любовь Степановна. — У них хранение короткое, мы берём партией, часть уходит в списание. Акты все на месте, вон в той стопке, за подписями.

— Средства для наркоза, — Комарова говорила ровно, не повышая голоса, и от этого молодой инспектор перестал ставить галочки. — Расход за август превышает прошлый месяц в четыре раза. При том же количестве операций по журналу.

Она сложила руки на столе и наконец посмотрела на меня.

— Михаил Алексеевич. Я вижу две возможности, и обе для вас плохие. Либо закупки существуют только на бумаге, и тогда это финансовые приписки, а это уже не по моей части, это по другой. Либо закупки существуют в реальности, и тогда вы лечите то, что лечить не имеете права. Выбирайте.

В ординаторской стало тихо.

Вилка была построена грамотно. Денисов побелел так, что стал одного цвета с папкой, я видел, как он ищет третий вариант и не находит, потому что третьего варианта в её конструкции не было. Любовь Степановна набрала воздуха, и по объёму этого воздуха я понял, что сейчас будет искренний скандал на весь квартал и совершенно бесполезный.

— Люба, — сказал я. — Не надо.

Я открыл свою папку и положил на стол один лист.

— Копия заявления о перерегистрации учреждения на статус Большой Клиники. Подано в субботу, входящий номер вот, отметка вашего ведомства вот, дата и время приёма вот здесь.

Комарова взяла лист.

— С даты подачи заявления, — сказал я. — Учреждение обязано формировать материальные запасы по нормативам заявленной категории. Это не моя добрая воля, это требование, без выполнения которого нас не примут на выездной проверке готовности. Вот нормативы для Большой Клиники, я их распечатал, страница четвёртая, таблица два. Шовный материал, до пятидесяти тысяч в месяц. Буферные растворы, до тридцати литров. Средства для наркоза, по числу операционных, у нас их две.

Я подвинул к ней вторую распечатку.

— Вот наши фактические объёмы за август. По каждой позиции мы находимся ниже норматива. По буферным растворам, почти вдвое ниже, и это, кстати, замечание, которое вы вправе внести в акт, мы недоукомплектованы.

Пожилой инспектор наклонился к таблице и стал водить по ней пальцем.

— Мы не превышаем, — закончил я. — Мы готовимся, ровно как предписывает регламент, на который вы ссылаетесь с девяти утра.

Молодой инспектор снял колпачок с ручки и записал в свой блокнот, я разглядел, что записывает он мою формулировку, слово в слово, для собственного употребления.

— Складно, — сказал пожилой, разгибаясь. — Антонина Викторовна, у них по нормативам недобор идёт. Мы им замечание можем написать.

Комарова смотрела на лист с отметкой о приёме.

Она держала его долго, за это время её улика перестала ей быть и стала доказательством того, что клиника заранее и добросовестно готовится к смене категории.

— Копии накладных, — сказала она наконец. — Всех. За август и июль.

— Ксения снимет.

— И актов списания, — добавила Комарова.

— И актов списания, — согласился я.