Укротитель Драконов V (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 51

— Сейчас отвечать тебе не стану, — сказал я. — Сначала сам поговорю с Грозовым через своего дракона.

Пряха прищурилась. Несколько мгновений она смотрела на меня так, будто такого ответа действительно не ожидала. Затем отступила на шаг, перевела взгляд на Кар-Роха и раненого грозового, после чего тихо рассмеялась.

— Даже интересно стало. Я положила перед тобой две приманки, а ты не пошёл ни за одной. За добычей собрался. Хороший выбор, наследник. Неплохой.

Рэн сидел на краю постели, глядя в узкое окно, за которым ветер время от времени проносил снег. Отсюда была видна часть крыши соседнего дома; на её гребне держалась полоска света из чужого очага, и он уже довольно долго следил за ней, хотя сам едва ли сумел бы объяснить зачем. В комнате было тепло. Остывающий камень возле жаровни тихо потрескивал, напоминая о себе всякий раз, когда Рэн начинал слишком глубоко уходить в собственные мысли.

Он по-прежнему любил жену. С этим за прошедшие годы ничего сделать так и не удалось, хотя всё необходимое для забвения у него вроде бы имелось. Столица охотно занимала человека до последнего свободного часа, а после очередного заседания Совета оставалось достаточно усталости, чтобы заснуть сразу, едва коснувшись головой подушки. Рэн научился пользоваться этой усталостью и почти перестал задерживаться в Тэр-Ашт, сохранив лишь ту глубину погружения, которая требовалась для работы с Тхар-Гхором.

У Ясной Степи были свои опасные свойства. Она давала встречам с ушедшими такую убедительность, что человек постепенно начинал ждать следующего погружения с утра, ещё прежде, чем успевал осмотреть собственный дом. Рэн напоминал себе об этом всякий раз, когда в белом пространстве возникало знакомое движение головы. Достоверность ощущений ещё ничего не доказывала. Поле хранило слишком много чужого, чтобы безоговорочно доверять каждому явившемуся лицу.

Даже Гром в последние годы всё чаще забывал возвращаться вовремя. После смерти Хан-Раха отец подолгу сидел в Чаше Молчания, пока дела Очага понемногу переходили к Айре, а Ветряные присматривались к освобождавшемуся месту. Рэн видел, куда это вело. Под стопами оставался настоящий камень, здесь людям требовалось пережить зиму, и именно здесь следовало удерживать своё внимание.

А обещание, данное когда-то жене, всё равно вспоминалось.

Они тогда говорили о верности после смерти с той лёгкостью, которая бывает у молодых всадников, недавно почувствовавших силу собственной Нити. Рэн хорошо помнил её ладонь на своей груди. Помнил уверенность, с которой согласился, будто заранее знал, каким окажется каждый оставшийся год.

Лирра.

Имя отозвалось почти вкусом — терпкой зимней ягодой, которую согрели во рту и раскусили слишком рано. Он редко позволял себе произносить его даже мысленно.

Рэн вдохнул глубже, провёл ладонью по обнажённой груди и задержал пальцы на старом шраме. Тот проходил под ключицей, стягивая кожу возле плеча. После боя со всадником, сумевшим подвести своего дракона вплотную к Тхар-Гхору, рана затягивалась долго; Рэн тогда несколько дней лежал на границе, откуда его вытягивали через Нить, пока Владыка почти непрерывно звал своего человека. Шрам с тех пор побелел, а вот то, что болело глубже, сохраняло прежнюю свежесть, стоило только вспомнить имя.

Ему случалось сердиться на себя за это. Повелитель на одном из сильнейших драконов Вертикали, человек с местом в Совете, он всё ещё нуждался в простом присутствии женщины рядом и хорошо понимал, насколько эта нужда делала его уязвимым. В столице её замечали быстро. Там женщина могла коснуться руки мужчины и за следующим глотком вина осторожно выяснить, какое назначение освободится к весне. Даже короткая близость обрастала ожиданиями, которые потом приносили к нему через родственников.

Особенно раздражало то, как старательно ему позволяли считать себя желанным. Рэн слишком часто слышал продолжение подобного признания уже на заседании Совета, из уст чьего-нибудь брата.

За спиной мягко прогнулась постель. Женская ладонь легла поверх его руки, задержавшейся на шраме, и некоторое время они сидели так, пока Рэн смотрел на бледные пальцы, хорошо знакомые ему ещё с юности.

— Опять мысли? — спросила Вельда. Голос у неё был чуть низковатым, с лёгкой хрипотцой на протяжных гласных; большой палец погладил его костяшку, словно ответ уже был получен.

Этот голос никогда не отзывался в нём любовью. И всё-таки слышать его сейчас было приятно, настолько приятно, что Рэн на мгновение прикрыл глаза.

Вельда принадлежала к старшим Белого Крыла. Они были почти ровесниками, росли на соседних уступах, и её чувство к нему когда-то обсуждали с той беспощадной открытостью, с какой молодые обсуждают чужую неловкость. Он выбрал Лирру. Вельда осталась в своём Очаге, а спустя годы, уже после гибели его жены, встретила Рэна у загонов и заговорила о какой-то порванной сбруе. Он тогда был благодарен ей за этот разговор больше, чем сумел показать.

Потом случилась первая ночь. Следующий приезд он уже ждал, хотя находил для возвращения домой достаточно других причин. Встречались они редко, и постепенно эти встречи стали частью его жизни, которую он предпочитал оставлять без названия.

— Да, заходят с закрытого крыла, — ответил Рэн, всё ещё глядя в окно. — Одну отведёшь, следующая уже садится на хвост. Дурное звено сегодня собралось.

Вельда негромко рассмеялась и прислонилась лбом к его плечу. В свет жаровни попали её волосы, рыжеватые у корней; среди них уже виднелась седина, хотя лицо оставалось молодым, особенно сейчас, когда она сидела вплотную, завернувшись в лёгкую накидку.

— Ты всё ещё думаешь, что я не замечаю, когда приходит Лирра? — спросила она. — У тебя спина меняется, Рэн. Я ладонь положить боюсь, такая становится. Потом дышать начинаешь тяжело, будто обратно с северного перевала поднялся. Столько лет возле тебя, могла уж выучить.

Он промолчал, и Вельда подвинулась ближе, подтянув накидку на плечо.

Конечно, она знала. Всегда знала, с самого начала этих встреч, и всё же продолжала открывать ему дверь. Собственного постоянного союза у неё так и не появилось. Иногда Рэн замечал, как она задерживалась с вопросом о дне отлёта, и подозревал, что где-то в глубине ещё жило ожидание: однажды он останется. От этого предположения становилось тесно в груди.

— Сейчас меня тревожит другое, — произнёс он, убирая руку со шрама.

Вельда усмехнулась ему в плечо. Рэн повернулся, дождался, пока она поднимет голову, и посмотрел прямо в лицо.

— Не веришь мне?

Она изучала его с привычным прищуром, позволяя паузе затянуться. Потом большим пальцем коснулась складки возле его рта.

— Верю. Вот сейчас вижу. У тебя на лице младший по крови появился, даже рот так же держишь. Сын?

— Аррен, — подтвердил Рэн. — Ты ведь сама видела, как он вернулся. Перемену трудно пропустить.

— Видела. И мы уже говорили об этом, если помнишь. Хочешь пройти тот же круг ещё раз?

Рэн отвёл её руку от своего лица, сохранив пальцы в ладони.

— Хочу понять тебя. Пережитое меняет человека, я достаточно таких встречал, и да с Арреном всё глубже, и это требует внимания. Однако Белое Крыло уже помогает Ветряным теснить мой дом. Ты знаешь Вейра с молодости, знаешь, как он обращается с чужой уступкой. Ваш Очаг всегда держал на него обиду, а при Круге снова оказывается возле его плеча. При дворе дом с такой привычкой давно остался бы без права входить в зал.

Вельда высвободила пальцы и поднялась с постели. Пока она поправляла волосы, накидка разошлась у живота; тонкая ткань просвечивала возле жаровни, обрисовывая крепкое тело женщины, которая продолжала летать сама. Рэн уловил знакомый горьковатый запах, когда она подошла к нему и положила руку на затылок.

Он знал это движение. Разговор о делах Белого Крыла часто заканчивался её пальцами в его волосах, после чего вопросы удавалось отложить до следующего приезда.

— Вейр положил камень против Аррена, — продолжил Рэн, подняв голову. — Белому Крылу следовало оспорить поспешность этого решения. За вами заговорили бы остальные. Тебя слушают, Вельда. Моё слово тоже ещё имеет здесь вес.