Отомэ игра. Новая жизнь ликвидатора (СИ) - "Lex Nov" - Страница 2

В доме наступила тишина. Штурм закончился. Система победила, но душа Данилы Колыгина наконец обрела свободу.

***

Тепло. Темнота. Всеобъемлющая безопасность. Сейчас я плаваю в жидкости, не понимая, где я и что происходит. Мое сознание размыто, мысли едва формируются.

Ритмичный стук заполняет его мир — бум-бум, бум-бум. Я не знаю, что это за звук, но похоже на удары... сердца. Иногда доносятся приглушённые голоса, словно через толщу воды. Женский голос кажется самым близким, самым родным.

Когда мать поёт, вибрации окутывают меня. Когда она волнуется, жидкость вокруг меня словно электризуется. И сжимается, когда снаружи громкие звуки. Я поворачиваюсь и ищу удобное положение.

Время не существует. Есть только ощущения. Безмятежность.

Тьма сменилась ослепительным светом. Я почувствовал невыносимое сжатие, словно меня выталкивали из единственного известного ему дома. Боль пронзила всё его существо — мучительный переход из одного мира в другой.

Холодный воздух обжёг лёгкие. Первый крик вырвался из горла — пронзительный, отчаянный. Чьи-то шершавые руки подхватили меня, отсекли пуповину. Мокрое, дрожащее тельце завернули в грубую ткань.

— Мальчик! — произнёс усталый женский голос. — Здоровый, слава богам.

Сквозь мутную пелену я различал размытые фигуры — женщина в простом платье, бородатый мужчина с мозолистыми руками. Пахло травами, дымом и потом.

— Как назовём его, Мирта? — спросил мужчина, бережно принимая свёрток.

— Тогрин, — прошептала женщина. — В честь моего отца.

Вокруг всё слишком яркое, громкое, холодное. Я не понимал, что происходит — только что он плавал в тёплой темноте, а теперь его выдернули в хаос ощущений. Мысли путались, сознание не могло осмыслить перемену.

«Где я? Что это за шум? Почему так больно?»

Крик вырвался непроизвольно — первобытный, инстинктивный. Чьи-то руки подхватили меня, закутали в ткань. Каждое прикосновение было как удар — слишком резкое, слишком чужое.

Голоса звучали искажённо, словно сквозь толщу воды. Кто-то держал меня, качал, передавал другим рукам. Я чувствовал движение, но не понимал его цели. Меня куда-то несли, мир вокруг менялся.

«Хочу обратно... в тепло... в безопасность...» проносится в моей голове.

Сознание моё мерцало, как слабая свеча, не в силах осмыслить новую реальность.

Я не понимаю, что происходит. Всё так резко, так громко... это ад? Наверное, я умер и попал в ад. Всё болит. Кто-то кричит — это я? Мой голос? Я не контролирую своё тело. Меня куда-то тащат, заворачивают в что-то колючее.

Помню... я был где-то в темноте, в безопасности. А теперь... боль, свет, крики. Эти голоса — демоны? Они говорят на странном языке. Называют меня... Тогрин? Это не моё имя. Моё имя...

Что моё имя? Я не помню.

Холодно. Невыносимо холодно. Меня несут куда-то, раскачивая. Не хочу туда! Верните меня обратно, в тепло! Всё вокруг слишком яркое, слишком громкое. Я не могу... не могу...

Я плачу. Впервые плачу в этом новом мире. Всё чужое. Всё неправильное. Я хочу обратно. Хочу домой. Но где мой дом?

***

Мне два года, но внутри я старик. Чёртов эксперимент — или что это было? — закинул меня в тело аристократического ребёнка. Иронично. Раньше убивал элиту, теперь сам в их рядах.

Семья на грани разорения. Отец, лорд Этвуд, тонет в долгах. Вчера продали фамильное серебро, позавчера — портреты предков. Слуги шепчутся, когда думают, что я не слышу. Детское тело, но разум взрослого мужчины — мучительное сочетание.

Я помню всё: спецоперации, убийства, предательство. Помню, как умирал в луже собственной крови. Иногда просыпаюсь с криком, няньки думают — кошмары.

Отец говорит, что наша кровь чистейшая в королевстве. Смешно. Кровь везде одинаково красная — это я знаю наверняка. И она не поможет, когда кредиторы придут забирать последнее.

Вторая жизнь. Второй шанс? Или новая тюрьма? Время покажет... Ну кое что жизнь мне уже показала, например моего старшего брата...

Мой старший брат, Эдмунд, олицетворял всё, что я презирал в аристократии (или скорее в элите) ещё в прошлой жизни. В свои четырнадцать лет он уже был законченным снобом, смотрящим на мир через призму собственного превосходства.

— Тогрин, стой прямо! — кричал он, когда заставал меня играющим с детьми слуг. — Ты позоришь наш род!

Его гардероб всегда безупречен, даже несмотря на финансовые трудности семьи. Отец продавал земли, а Эдмунд требовал новый камзол с золотой вышивкой. Он подражал манерам столичных щёголей, хотя сам никогда не бывал дальше соседнего графства.

Каждый раз, когда приезжали гости, он превращался в карикатуру на аристократа: преувеличенно растягивал слова, демонстративно морщился от "простолюдинских манер" и цитировал книги, которые никогда не читал.

С учителями вёл себя заносчиво, со слугами — жестоко, с отцом — подобострастно, а со мной — снисходительно, словно я был досадным недоразумением в его идеальном мире.

А ещё в моей жизни есть такая лапочка — моя сестра Элинор. Несмотря на то, что ей всего четыре года, а мне два, она относится ко мне как к равному, не как к младенцу.

Когда няньки не видят, она прокрадывается в мою детскую, садится рядом с кроваткой и показывает свои игрушки. Её кукла "леди Розалинда" часто "разговаривает" со мной.

— Тогрин, смотри! — шепчет Элинор, протягивая мне деревянную лошадку.

В такие моменты я благодарен за детское тело — никто не подозревает, что за моими улыбками и агуканьем скрывается разум взрослого мужчины, помнящего запах пороха и вкус крови.

Есть ещё одна сестра в нашей семье — самая старшая, Вероника. Я видел её всего раз, когда мне был год. Она приезжала домой после своего замужества.

Помню, как она вошла в залу — высокая, стройная, с идеально прямой осанкой. Её лицо было красивым, но словно высеченным изо льда. Глаза — тёмно-синие, как полуночное небо — смотрели сквозь людей, а не на них.

Вероника почти ни с кем не разговаривала, даже с отцом обменялась лишь формальными фразами. Ко мне она подошла на мгновение, изучила холодным взглядом и отвернулась без единой улыбки.

Странно, но её лицо казалось мне знакомым, словно я видел его раньше... В другой жизни? В игре? Что-то в изгибе её губ, в линии подбородка вызывало смутные воспоминания.

После того визита о ней редко говорили. Как будто Вероника была призраком, промелькнувшим в нашей жизни и растворившимся в тумане.

Когда мне исполнилось три года, я случайно подслушал разговор, который заставил моё сердце замереть.