История дворца Куньнин. Книга 1 - Цзин Ши - Страница 13

– Все ли вернули? Может, пересчитать?

Пересчитать? Заглядывая в детский учебник? Цзян Сюэнин уже перечислила все, что с трудом смогла вспомнить из подарков Янь Линя на восемнадцатилетие, больше ей было нечего сказать. Поэтому она ответила:

– Конечно, не все. Часть вещей наверняка давно обменяли или заложили. Но требовать от них остальное было бы слишком жестоко. И сундуки я проверять не стану. Пусть этот случай послужит для них уроком, чтобы впредь не позволяли себе лишнего. Что скажешь, отец?

– Разве не следует их наказать? – нахмурился Цзян Бою, недовольный тем, что дочь грозно взялась за дело, а под конец проявила снисходительность.

Цзян Сюэнин немного подумала, оглядела служанок, вновь покорно опустившихся на колени, и произнесла:

– Прежде чем их приставили ко мне, они прошли обучение в нашем доме и хорошо знают свое ремесло. Ко мне обращаются вежливо, служат неплохо. Им приказали встать на колени, и почти никто не посмел возразить. Тех, кто перед сильным стелется, а слабому дерзит, в мире немало. Так ведут себя заурядные люди. Корень бед в том, что я сама же и распустила прислугу: потакала им, была слишком уступчива, мнительна, не терпела, если про них говорили дурное. Поэтому я предлагаю дать им возможность исправиться. Пусть каждая получит по пять ударов палкой и на два месяца лишится жалованья. Если будут работать усердно и не повторят старых ошибок, этим и ограничимся. Если же оступятся снова, тогда уж и старые, и новые счеты предъявим, щадить никого не станем.

Спокойная речь Цзян Сюэнин вызвала у главы семейства целую бурю чувств. Оказалось, что младшая дочь действительно повзрослела… Цзян Бою ожидал, что та закатит скандал, устроит расправу, а она не только указала на чужие ошибки, но и собственные признала. Говорила прямо, держалась с достоинством. В ее поведении неожиданно проступили черты подлинной хозяйки знатного дома: рассудительность, твердость и благородство. И главное, она не утратила великодушия и душевной теплоты. Хоть и действовала не слишком сурово, однако разве девушке подобает обладать жесткой хваткой? Цзян Бою с удовольствием глядел на дочь, которая незаметно стала ему милее, чем прежде.

– Хорошо. Пусть будет по-твоему, – кивнул он.

Между тем Цзян Сюэнин не ощущала ни радости, ни волнения. Она была не из тех, кем движет только доброта. Прожив одну жизнь, она хорошо усвоила истину: «Оставь другому путь к отступлению, чтобы в будущем не встретить врага». С Янь Линем она поступила наоборот. Даже если бы род Юнъи-хоу не утратил могущества, она бы все равно выбрала Шэнь Цзе, потому что хотела стать императрицей любой ценой, но разве следовало так резко говорить с юношей, да к тому же в самый темный для него час? Цзян Сюэнин поступила жестоко, отрезав пути к примирению. На месте Янь Линя она бы тоже себя возненавидела. Неудивительно, что, вернувшись в столицу и обретя власть, тот решил отомстить ей.

В этом мире лучше не делать две вещи: не унижать бедного в юности и не загонять в угол озлобленного пса. Поэтому со служанками лучше не перегибать палку. Во-первых, все заурядные люди одинаковы. Если поменять их на новых, выйдет только хуже. Эти хотя бы знают свои прегрешения и впредь будут осмотрительнее. Во-вторых, если наказать слишком строго, можно заработать дурную славу и вызвать ненависть. Язык у служанок острый – мало ли что за молву разнесут о хозяйке? Они ведь давно ей прислуживали и провинились не настолько серьезно, чтобы идти на крайние меры. Вдобавок прямая расправа не всегда полезна. Отдавая похищенное, служанки наверняка что-то припрятали: одни – побольше, другие – поменьше. Цзян Сюэнин не знала, кто сколько взял, и выяснять не собиралась. Но они-то друг друга подозревать будут. Первая решит, что вторая пожадничала; вторая – что взяла слишком мало. Так и перегрызутся между собой. Кто виноват, тот и получит по заслугам. Что бы потом ни случилось, на Цзян Сюэнин никто зла не затаит. Она же и руки не замарает, и добрую славу наживет, и расположение Цзян Бою завоюет – почему бы не поступить именно так? Ведь если девушка захочет покинуть родительский дом, без согласия отца не обойтись.

Подумав, Цзян Сюэнин велела Чан Чжо принести жаровню, затем встала и обратилась к служанкам:

– Вы хорошо меня слышали?

– Хорошо, – в страхе ответили те.

– Вы давно при мне и мой нрав знаете, – спокойно продолжила Цзян Сюэнин. – В этот раз я взяла часть вины на себя не потому, что признала ее, а потому, что понимаю: у многих из вас на попечении старики. Не хотелось бы вас продавать или гнать прочь: с подпорченной репутацией в приличный дом не устроиться. К тому же я к вам привыкла. Как служили мне раньше, так и продолжайте, только впредь будьте благоразумнее. Если кто оступится во второй раз – не обессудьте, церемониться я не стану.

Ван Син, распростертая ниц, вздрогнула. Во дворе воцарилась гнетущая тишина. Слуги и служанки, пришедшие поглазеть и притаившиеся в углах, ощутили в груди холодок, удивляясь тому, как переменилась вторая барышня. Теперь ведь любой, кто не проявит усердия, может запросто оказаться на коленях и поплатиться за ошибки.

Цзян Сюэнин взяла «счетную книгу» и медленно подошла к жаровне. Горячий воздух дрожал, размывая черты ее лица. Девушка без колебаний бросила книгу в огонь. Языки пламени, ярко-желтые с алыми всполохами, тотчас лизнули страницы и, поглотив их, обратили в пепел. Все, кто стоял на коленях, с облегчением выдохнули.

– На этом хватит, – сказала Цзян Сюэнин. – Больше никаких разбирательств не будет. Ступайте и примите наказание.

Ван Син снова ударилась лбом о каменные плиты и принялась заискивать:

– Вторая барышня, у вас поистине сердце бодхисатвы[50] – доброе и милосердное! Мне, старой рабе, и этим девочкам необыкновенно повезло встретить такую госпожу. Не иначе как три поколения наших предков жгли благовония, чтобы на нас снизошла благодать. Мы сейчас же пойдем и понесем наказание…

Остальные тоже принялись кланяться и благодарить. Вскоре все разошлись, чтобы получить заслуженное. Лянь-эр с Тан-эр обе были грамотные и успели прочесть надпись на обложке так называемой счетной книги, поэтому с открытым ртом наблюдали за происходящим. Даже Чан Чжо не удержался и посмотрел на вторую барышню с изумлением: «Вот это да, взять детский учебник и так всех запугать!»

Цзян Сюэнин обернулась и тихо спросила Тан-эр:

– Та, что посмела огрызнуться, стоя на коленях, – это кто?

Девушка на мгновение замерла, вспоминая. Из провинившихся служанок дерзила только одна.

– Она тоже из тех, кто допущен в ваши покои. Зовут Тяньсян.

Цзян Сюэнин кивнула. После сцены, разыгравшейся во дворе, она не спешила уходить, а вернулась в приемную вместе с отцом. Цзян Бою понял, к чему все идет:

– Хочешь избавиться от той служанки?

Девушка нахмурила тонкие брови, снова едва заметно кивнула и опустила голову:

– У остальных ни ума, ни хитрости, только притеснять слабых и бояться сильных умеют. А вот эта Тяньсян – зубастая, и язык у нее хорошо подвешен. Чуть не сбила меня с толку. Не будь я уверена в своей правоте, поверила бы, что виновата. Но я уже пообещала никого не наказывать строго, да и раньше мне не доводилось решать такие вопросы. Не знаю, как поступить.

Сцену во дворе Цзян Бою видел собственными глазами. Он тоже заметил, что Тяньсян из тех, кто от безысходности и укусить может. Остальные побаивались Цзян Сюэнин, а эта вела себя так, будто не считала вторую барышню своей госпожой. Оставлять дерзкую служанку в доме – себе дороже.

Цзян Бою уже успел все обдумать, принял решение и подал Чан Чжо знак рукой, но вслух ничего не сказал. Хотя семья Цзян не входила в число самых влиятельных, в доме хорошо знали, как поступать в подобных случаях. Чан Чжо и без слов понял хозяина.

– Слушаюсь, – тихо ответил он.

Цзян Бою нежно погладил дочь по спине и сказал:

– С этим покончено. С девицей разберутся, тебе беспокоиться не о чем. Скажи только: всему, что ты сегодня сказала и сделала, тебя тоже научил молодой хоу?