Крот Курской дуги (СИ) - Громов Денис - Страница 13

Не «неплохо бы перекусить», а именно хотело - жадно, непрерывно, с той животной настойчивостью, какой я не знал уже лет пятнадцать. Оно думало о еде поверх всего, что я в него закладывал. Панкратов накрывает тряпкой железку, а я вместо железки вижу пшёнку с салом и прикидываю, дадут ли добавки.

И уж очень хотелось. До ломоты в челюстях.

Я в той жизни к сладкому был равнодушен, а тут поймал себя на том, что помню, у кого в отделении оставался сахар, и что я про этот сахар думаю уже второй час.

А еще тело само по себе засыпало.

В любом положении и без всякого предупреждения. Сидишь на корточках, глядишь на ржавый корпус, соображаешь - и провалился. Панкратов первый раз меня растолкал, второй раз плеснул в лицо из фляжки, а на третий сказал только:

- Э-эх, вьюноша.

И вот от этого «вьюноши» мне стало не обидно, а как-то нехорошо-смешно.

Потому что я на четырнадцать лет старше того, кто это говорит... нет, погодите. Он пятьдесят второго года, значит, старше. Я стал считать и понял, что арифметика у меня теперь двойная и что в любом разговоре мне надо помнить два своих возраста, и оба одинаково правдивые.

- Ерофей Ильич.

- Ну?

- А сколько мне лет?

Панкратов даже тряпку опустил.

- Ты и это забыл?

- Проверяю.

- Девятнадцать, - обронил он подозрительно. - По книжке девятнадцать. А по глазам, я тебе скажу, все сорок. Ты, Ковалёв, глядишь как наш замполит, когда ему сводку принесут.

***

На второй день я взбунтовался.

- Ерофей Ильич, а на что мне названия? Мне ж с ней не разговаривать.

Панкратов посмотрел на меня как на слабоумного.

- Затем, - выговорил он раздельно. - Что ежели ты мне из темноты крикнешь «тут коробочка», я не буду знать, идти к тебе или уже не надо. А ежели крикнешь «пэ-эм-дэ», я буду знать всё: и что в ней, и как она стоит, и на что её ставят, и чего мне с собой брать. И приду к тебе с тем, что нужно, а не с тем, что под руку попало.

Он накрыл тряпкой очередную железку.

- Название, парень, - это не для красоты. Название - это чтоб два человека одно и то же понимали. Дальше.

К концу второго дня в овражке собралась половина взвода.

Собралась сама, без всякого приглашения, - просто людям было интересно, а делать в тот день было нечего: работы отложили, потому что не подвезли ящики.

Сидели на краю, свесив ноги, курили и комментировали.

- Ерофей Ильич, а ты его на теллер поставь!

- Поставлю. Не учи.

- Дык теллер он не возьмёт, он теллер сроду не видал!

- А вот и поглядим.

И Витюха был там. Он пришёл последним, встал сзади, сложил руки на груди и стал смотреть с той особенной весёлостью, которая у него означала, что кому-то сейчас будет неприятно.

Панкратов выложил передо мной шесть предметов в ряд.

Наши три - я их знал. И три немецких, которых я до этого дня не видел ни разу и которые он мне ещё не показывал.

- Минута, - велел он и накрыл тряпкой.

Я закрыл глаза и стал вспоминать.

И вот тут случилось то, чего я никак не планировал.

Потому что я их знал.

Не по этой жизни - по той. Круглая ребристая тарелка с ручкой сбоку, серый цилиндр с усиками, коробка на колышке с проволочкой - я это видел на фотографиях в методичках, на стендах в учебке, в трофейных сборниках, которые нам давали листать «для общего развития». Я их видел столько раз, что они у меня в голове лежали в отдельной коробочке, вместе с датами и обозначениями, и никогда не думал, что это может на что-нибудь пригодиться.

- Ну? - спросил Панкратов.

Я мог сказать «не знаю».

Я даже начал говорить «не знаю» - и увидел лицо Витюхи.

Он ждал. Он стоял, сложив руки, и ждал именно этого, и уже приготовил слова, и слова эти касались не только меня, но и старшины, который взялся учить порченого.

- Первая - теллер, - начал я. - Противотанковая, тарелка, кладут под гусеницу. Вторая - прыгающая, из земли выскакивает и по кругу бьёт. Третья - на колышке, осколочная, на растяжке.

В овражке стало тихо.

- Дальше, - произнес Панкратов.

- Наши. Пэ-эм-дэ шестая, дощатая. Осколочная на колышке, наша, по устройству вроде ихней, только грубее. И противотанковая, деревянная, большая.

- Порядок какой был?

- Слева направо: теллер, наша дощатая, прыгающая, наша противотанковая, ихняя на колышке, наша на колышке.

Панкратов сдёрнул тряпку.

Порядок был такой.

Кто-то на краю овражка присвистнул. Кто-то другой громко и с чувством сказал, что вот это дело.

- Слышь, старшина! - крикнул Данилюк. - А он у тебя не подглядывал?

- Не подглядывал, - отозвался Панкратов, не поворачиваясь. - Я тряпку сам держал.

Он поднял голову и посмотрел на меня очень внимательно, снизу вверх.

- Три ихних, - проговорил он. - Три ихних, Ковалёв, которых я тебе не показывал.

- Так точно.

- И названия правильные.

- Так точно.

Он подумал.

И - я до сих не знал почему - он тогда не стал спрашивать откуда.

- Витюха! - окликнул он вместо этого.

Хлыстов дёрнулся.

- Чего?

- Ты у меня в мае сколько раз этот ряд проходил?

Витюха покраснел пятнами.

- Не помню.

- А я помню. Четыре раза. И на четвёртый ты мне прыгающую назвал наковальней.

По овражку прошёл хохот - не злой, а тот, каким смеются над своим.

- Дык я оговорился!

- Оговорился он. - Панкратов начал складывать барахло в ящик. - Ладно. Все свободны, идите отдыхайте, покамест дают.

Люди стали расходиться, переговариваясь и оглядываясь.

Витюха задержался.

Он постоял, пожевал губами, поскрёб под пилоткой и наконец подошёл - не глядя на меня, а глядя куда-то в сторону, на кусты.

- Слышь, Ковалёв.

- Слышу.

- Я тебе тогда, в первый день, по морде дал. За ящик.

- Помню.

- Так ты это... - Он совсем отвернулся. - Ты не серчай, что ль. Я тогда думал, ты порченый.

- А теперь?

Витюха помолчал.

- А теперь я думаю, - выговорил он с явным усилием. - Что ежели тебя контузило и от этого такое делается, то мне надо, чтоб меня тоже контузило.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

А следом подошёл Гурьев.

Он всё это время сидел на самом краю овражка, курил и не сказал ни слова, а теперь спустился, подошёл и молча протянул мне щуп.

Тот самый. За два кисета и мешок сухарей.

- Держи.

- Иваныч, он же на отделение один.

- Один, - согласился Гурьев. - Потому и держи. Мне он на что? Я им три недели тыкал и ничего не нашёл, а ты первый раз взял и человека вынес.

Он посопел, поскрёб щетину.

- Я тебе тогда, у поля, кричал.

- Кричал.

- Так вот, - выговорил он с трудом, как выговаривают то, что готовили полдня. - Ты меня не слушай, ежели я ещё раз крикну. Ты, Ковалёв, дело делай, а я покричу и перестану, у меня работа такая - кричать.

Он сунул мне щуп в руки, повернулся и полез наверх, цепляясь за корни.

Уже сверху обернулся:

- И вот чего. Ты его в шинель заворачивай, когда носишь. А то он звенит.

***

Ночью нас подняли.

Разведка шла за языком, и ей нужен был проход в немецком заграждении - на стыке, там, где кустарник подходил к нашему боевому охранению метров на восемьдесят.

Пошли трое: Панкратов, я и Гриша.

Гришу старшина взял третьим не потому, что он был нужен, а потому, как он выразился, «пущай глядит, ему на будущее пригодится, а то он у нас так и помрёт подносчиком».

Разведчики ждали в воронке. Пятеро.

Старший - сержант Дёмин: чёрный от загара, скуластый, в ватнике поверх гимнастёрки, несмотря на июньскую духоту. Ватник этот, как я потом узнал, он не снимал никогда и ни при какой погоде, и над ним по этому поводу шутил весь батальон, а он не отвечал.

- Долго возиться будете? - спросил он вместо приветствия.

- Как выйдет, - отозвался Панкратов.

- Ты мне «как выйдет» не говори. Ты мне скажи прямо: успеете до трёх или нет? Мне лучше сейчас правду услышать и задачу отменить, чем потом на нейтралке рассвет встречать вместе с языком и с вами.