Порочное море (ЛП) - Грей Джордан Стефани - Страница 15

Я не издаю ни грёбаного звука. Вместо этого я придвигаюсь ближе к решётке — прохожу сквозь решётку, плавя прутья вокруг своего тела по мере продвижения, — и вырываю кончик своего пальца из её рта. Я возвращаю его на кость тёплым, исцеляющим прикосновением. Магия стягивает рану. Всё выглядит так, будто ничего и не было.

Русалка в ужасе пялится на меня. Её лицо бледнеет. Она косится на окно над нами, но даже она понимает, что это бессмысленно. Ей ни за что не выжить.

Я хватаю её за лицо, заставляя эти бирюзовые глаза снова посмотреть на меня, и она одаривает меня взглядом, полным необузданной ярости. Возможно, если бы мы были в океане, на её территории, у неё был бы хоть намёк на силу для борьбы. Но здесь — главный я. Я самый могущественный чернокнижник в мире, и я не боюсь розоволосой русалки.

— Ты умрёшь, демон, и я буду наслаждаться твоими криками.

— Пошёл ты, выплёвывает она, её щеки всё ещё пылают от ярости, а губы теперь испачканы моей кровью.

Я отпускаю её без лишних слов, вновь оказываясь возле своего стола. Вне поля её зрения — за своей спиной — я цепляюсь за край резного камня в поисках опоры. Боль разливается между рёбер, и это только начало лесного пожара. Разгораясь всё ярче и ярче, мои внутренности кажутся погребальным костром. Хотя я никак не реагирую на это, хотя меня учили игнорировать подобное, цена магии всегда неизменна, и наконец настало моё время её платить.

Мы становимся магией, да, и магия становится нами. Она неотменяема, непреодолима и необходима; мне нужно расходовать её так же сильно, как нужно сделать следующий вдох. Если я этого не сделаю, магия поглотит всё вокруг.

Однако чем больше я беру, тем больше она забирает у меня — медленная болезнь, пожалуй, но столь же неизлечимая. Чернокнижники не бессмертны. И в конце концов, неважно, насколько я могущественен.

Я умираю.

Так или иначе, моя магия меня убивает.

ГЛАВА 6

АРИОН

— Почему это не работает? — на лбу мальчишки пролегла отчётливая морщина разочарования, пока он гипнотизировал взглядом миску с бьющимся в панике, трепещущим лососем. — Я же всё делаю правильно.

— Неправильно, — старейшина Бранш взмахнул иссохшей ладонью над рыбой. — Ты должен сосредоточиться на молнии в своих венах, на этой искре силы, и выпустить её на волю.

Мальчик закрыл глаза. Давление внутри него нарастало, нарастало и…

Мальчик зашипел. Боль обожгла кости. Она вонзила острые крючья в его разум. Он инстинктивно замер, и магия отступила вместе с агонией.

— Это… это больно.

Он знал, что проявляет слабость. Другие послушники шпыняли его за это каждый день. Они говорили, что он не переживёт даже первое Испытание.

Однако старейшина Бранш был добрее. Он не обзывал мальчика. Он положил руку ему на плечо и с силой вдавил пальцы в ключицу. Это тоже причинило боль. Но к такой боли мальчик уже привык.

— Боль — это сила. Это доказательство выносливости. Это свидетельство того, что ты сможешь преодолеть с помощью магии. Ты не должен испытывать тревогу или страх, точно так же как не должен познавать гнев или радость. Эмоциям нет места в жизни чернокнижника. Магия контролирует всё — ты, твоя низшая человеческая суть, ничто. Магия подвластна воле Мортема, и только ей.

Мальчик всё ещё колебался. Его воспитывали хорошим. Он хотел быть хорошим.

— А как же рыба?

— Они не могут помешать судьбе. А для этого континента, дитя, для королевства Мортема ты и станешь самой судьбой. Ты поможешь очистить эти улицы. Очистить этот мир. Магия свяжет твою кровь и душу, и к твоим губам прикоснется сила, которую вкушали только боги. Но сначала ты должен найти мощь внутри себя. Почувствуй боль, никогда не прячься от неё. Дыши, — хватка старейшины Бранша стала ещё жёстче, — и выпусти величие на волю.

Мальчик слушал. Возможно, он не был самым храбрым или самым сильным, но он был самым послушным. Он не хотел облажаться.

Магия закипела в его венах. Он почувствовал боль, похожую на когти, разрывающие плоть. И… он продышал её. Он позволил ей вдребезги разбить хрусталь своих костей, позволил ей вырваться наружу. Воля Мортема. Магия полоснула по лососям. Сняв чешую с доброй половины из них ещё до того, как мальчик успел открыть глаза. Кровь заполнила остаток миски. Чешуя и потроха.

— Очень хорошо, Арион, — старейшина Бранш похлопал мальчика по голове холодным, бесстрастным прикосновением. — Очень, очень хорошо.

Мальчик ухмыльнулся. Он не мог сдержаться. Ведь он всего лишь хотел быть хорошим.

Тюрьма превратилась в мавзолей книг.

Разорванный пергамент и сломанные корешки усеивали пол. Чернила запятнали каменный стол. Чем больше русалка трещала без умолку — и чем больше мои поиски оказывались тщетными, — тем сильнее магия бурлила внутри меня. Боль вспыхивала в груди, как кремень о камень. Я сглатывал её. Я отказывался признавать её. Но усталость всё равно дымилась между рёбер, обвивая позвоночник. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем она поглотит меня полностью.

ЧЕРНОКНИЖНИК КАСЕАН ТИТУС

Восхождение: 106 г. от С.Б.

Падение: 199 г. от С.Б.

ЧЕРНОКНИЖНИК АДРИАН СЕВЕРИ

Восхождение: 243 г. от С.Б.

Падение: 367 г. от С.Б.

ЧЕРНОКНИЖНИК МАРКУС ЦИЦЕРОН

Восхождение: 389 г. от С.Б.

Падение: 498 г. от С.Б.

Ни один чернокнижник не пал — не умер — менее чем через десять лет после своего Восхождения. За всю историю самым молодым из всех павших был мужчина, проживший сорок три года после Восхождения. Нет ни противоядия, ни лекарства, ни единого доказательства того, что кто-то смог исцелить дегенерацию своего тела. И это заставляет меня охотиться за проклятыми сказками. Историями на ночь, легендами и чушью; ничем, что могло бы когда-либо оказаться реальным. Но я не могу просто позволить себе умереть. Не так скоро. Не после всего, чем я пожертвовал.

— Что твоё начальство подумает о том беспорядке, который ты тут устроил? — русалка висела вверх тормашками на краю своего тюфяка. Её розовые волосы касались грязного пола, но она, похоже, этого не замечала. Или, возможно, ей было плевать. Её взгляд оставался прикованным к выходам, сменяясь между ними каждые три секунды, точно хронометр. — Я думала, вы, чернокнижники, должны хотя бы притворяться высшими существами.

— Мы и есть высшие существа.

— Ты испортил по меньшей мере тридцать книг за последний час. Для библиотекаря ты — чудовище. — Она провела языком по зубам, явно демонстрируя очередную угрозу и полностью игнорируя свои краснеющие щеки и кровь, приливающую прямо к голове. Может, она упадёт. Разобьёт себе лоб и избавит меня от мук своего отвратительного общества. — Что ты вообще ищешь? Красивые картинки с милыми пони?

— Ты слишком болтлива для покойницы, — я с силой пролистывал «Официальные хроники и истории чернокнижников», том XVII.

— Я уже давно покойница, — пробормотала она, и её голос стал холодным как лёд. — И мне вполне уютно в этом статусе.

Могу себе представить. Она была сущим кошмаром с тех пор, как я впервые наткнулся на неё на улице, когда она угрожала главарю самой отбитой банды в Крестфолле. Если бы я не вырубил её и не запер здесь, Магнус рано или поздно сделал бы это сам. Он бы ударил её, когда она меньше всего ожидает, и его банда не стала бы церемониться. Я уже развернулся, чтобы высказать ей всё это — хотя бы для того, чтобы отвлечься от собственных проблем, — когда дверь в тюрьму открылась со зловещим скрипом.

Грёбаный конец настал.

Быстрым выдохом я привёл в порядок книги в комнате: пол мгновенно очистился, а разбросанные пергаменты испарились. Мерроу теперь наблюдала за мной, а не за дверью, и в её океанских синих глазах сквозило презрение. Я выпрямился, ожидая появления короля, его стражников или, возможно, старейшины, который возвестит о казни демона. Однако вместо этого в комнату вошел худощавый историк.