Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 9

— Это к Тимофееву.

— А у Тимофеева они есть?

— У Тимофеева всё есть. — Сомов ушёл в конторку.

Акт он принёс в правление во вторник, а обходить с ним начал ещё в понедельник после обеда.

Я это видел не целиком, а кусками, как все.

Сначала он появился у кузни.

Я в это время был там же — приехал высадить полдюжины заклёпок, которые не брала дрель, и стоял у горна, качал мех и ждал.

Гуров выслушал его целиком.

Он единственный за весь день выслушал целиком: не перебил, не хмыкнул, не отвернулся к работе на третьем пункте. Стоял с молотком в опущенной руке, смотрел в землю перед собой и слушал все восемь пунктов, включая обои и отмостку.

Ганин дочитал и протянул бумагу.

— Не подпишу, — сказал Гуров.

— Могу я узнать почему?

— Я в бумагах не понимаю.

— Я объясню.

— Не надо.

Ганин кивнул, убрал акт и пошёл к воротам, и уже в воротах Гуров его окликнул.

— Слышь.

Ганин обернулся.

— Ты не бросай. — И Гуров взялся за молоток.

Больше он в тот день не сказал ничего вообще, а Ганина видели потом у гаража, у склада, а после обеда он пришёл в мастерскую.

Бумага у него была написана от руки, в трёх экземплярах, одинаковым мелким ровным почерком, без единой помарки.

Сверху стояло: «АКТ обследования технического состояния жилого дома по ул. Новой, д. 4».

Дальше по пунктам.

— Николай Фомич, я вас попрошу ознакомиться и подписать как члена комиссии.

Сомов вытер руки, взял бумагу и стал читать, шевеля бровями.

Читал он долго.

— Тут написано: отслоение обоев по верхнему шву в обеих комнатах на протяжении соответственно два и четыре и три и одна десятых метра.

— Да.

— Ты их мерил?

— Мерил.

Сомов положил бумагу на верстак.

— Не подпишу.

— Почему?

— Я по мастерской. По домам не я.

— А кто?

— Не знаю.

Это был честный ответ, и он был вдобавок правдой.

Ганин забрал бумагу, поблагодарил и пошёл к следующему.

Следующим оказался Твердохлеб.

— Я неграмотный, — объявил Твердохлеб.

— Вы в мае расписывались в ведомости.

— Так то в ведомости.

Дудник пообещал подписать, если подпишет Сомов. Прохоров объяснил, что Ганину надо не сюда, а к прорабу, и что прораб в отпуске до июля. Мещеряков-дед посмотрел бумагу, вернул и попросил больше к нему с этим не подходить. Клюев поинтересовался, наливают ли за подпись.

Мужики к этому времени бросили работу и следили за процессом с открытым удовольствием.

Самое интересное было в том, как он это переносил.

Он не обижался. Не начинал объяснять по второму разу, не повышал голоса, не краснел и вообще никак не менялся в лице. Выслушивал отказ, кивал, аккуратно убирал бумагу в портфель и шёл к следующему.

Так ходят с ведром по дворам, когда собирают на похороны.

До меня он добрался к четырём.

— Пётр… простите, отчество?

— Просто Пётр.

— Пётр. Я вас попрошу ознакомиться.

Я вытер руки о штаны и взял.

Читал я быстро, потому что за тридцать лет прошлой жизни через мои руки прошло, наверное, тысячи полторы актов, и первое, чему там учишься, — смотреть не текст, а шапку и низ.

Шапка была составлена грамотно.

Низ был пустой: три графы под подписи членов комиссии и строка «Акт направлен:» — а после двоеточия ничего.

— Кому направишь?

— В правление.

— А потом?

Он подумал.

— В зависимости от резолюции.

Я отдал бумагу обратно.

— Не подпишу.

— Могу я узнать почему?

— Можешь. — Я взял молоток. — От этой бумаги будет хуже тебе.

Ганин постоял.

— Мне уже хуже. — И он пошёл дальше.

Первым подписал Гнидин.

Он подписал не читая: взял, спросил «тут?», расписался и вернул. Зачем он это сделал, было понятно любому. В бумаге стояло, что дом негодный, а Гнидину нужно было, чтобы дом был негодный, потому что тогда получалось, что его отдали зря.

Вторым подписал Мишка.

— А чего будет-то? — спросил он.

— Не знаю.

— Совсем не знаешь?

— Совсем.

Мишка расписался с большим удовольствием, поставив внизу завиток, и потом три дня всем рассказывал, что он в комиссии.

После обеда меня отправили на пар, и до восьми я ходил челноком по сорока двум гектарам.

Жара стояла четвёртый день. В кабине было под сорок, дверь я держал открытой и всё равно к вечеру выпил полтора бидона воды, и вся она вышла через рубаху, и рубаха к концу смены стояла колом от соли.

Думать в такой работе не получается — получается только вспоминать, потому что вспоминание идёт само, без спроса.

Я всю смену пробовал вспомнить одну вещь и не вспомнил.

Про это лето у меня в голове сидело, что было что-то с сеном. Не то сгорело, не то не дали, не то не заготовили, — и это была не мысль даже, а такая мутная тяжесть без имени, как когда знаешь, что забыл выключить, а что именно — нет.

Я перебрал всё, что мог, и бросил.

Года я не помнил тоже. Может, восемьдесят третий, а может, восемьдесят четвёртый или вовсе восемьдесят шестой, и от такого знания толку было ровно столько же, сколько от прогноза погоды на будущий век.

Вечером мать сидела на крыльце и лущила прошлогодний горох.

— Кузнецова с Сорокиной поругались, — сообщила она.

— Уже?

— В воскресенье вечером. Из-за граблей.

— Из-за тех же?

— А из-за каких же ещё.

Я сел рядом и стал помогать, и мы лущили молча минут двадцать, и это было хорошо.

Потом она спросила про акт.

Про акт к вечеру понедельника знало всё село, и знало в трёх версиях: что городской написал на колхоз жалобу; что городской написал жалобу на председателя; и что городской измерил у себя в доме обои и теперь по этому поводу собирает комиссию. Третья была верной и поэтому самой смешной.

— Он ненормальный? — спросила мать.

— Нет.

— А чего тогда?

Я подумал.

— Он считает, что бумага работает.

Мать вылущила стручок.

— А она не работает?

— Работает. Только не так и не у него.

Ответ был неточный, мать это почувствовала, но переспрашивать не стала.

Потом она рассказала, что Гнидиха в субботу плакала у Кузнецовых на кухне, и плакала не из-за дома, а вообще, и что Гнидин, когда трезвый, мужик неплохой.

— Ему бы квартиру. — Мать смахнула шелуху с колен. — Он бы человеком стал.

Дал ли Гнидину когда-нибудь колхоз квартиру, я не помнил.

Самого его я помнил хорошо, до самого начала девяностых, помнил, как он ходил, помнил голос, — а вот где он в это время жил, из головы вылетело начисто.

— Петь.

— М.

— Я тёте Нюре сказала, что мы в конце июля придём.

— Куда придём?

— Как куда. Свататься.

— Мам.

— Что «мам». Ты говорил «осенью». Осенью свадьба, а сватаются летом, так везде. — Мать ссыпала горох в миску. — Или ты передумал?

— Не передумал.

— Ну и всё.

Она встала и унесла миску в дом, и на всё это у неё ушло, по-моему, секунд сорок.

Во вторник в половине двенадцатого меня нашёл Сомов.

— В два в контору.

— Зачем?

— Правление. По сеноуборке доложишь.

— А ты?

— А я не пойду. У меня давление.

Давление у Сомова случалось строго в те дни, когда на правлении стоял вопрос, по которому надо было отвечать за сроки.

— Что говорить-то?

— Правду говори. Косилок пять, на ходу две с половиной. Грабли одни, у вторых пальцев нет. Пресс не смотрели вообще, он под навесом с прошлого года.

— Так это ж я и говорю — правду?

— Ну.

— А чего сам не скажешь?

Сомов посмотрел на меня очень спокойно.

— Так у меня давление.

Заседали в кабинете председателя, потому что в красном уголке с утра сушили побелку.

Я сел у стены, на стул под графиком отёлов, и стал ждать своей очереди.

Ганин сидел напротив, у двери, с портфелем на коленях.

Первым вопросом шли корма. Лапин говорил про сроки и про то, что если начать позже двадцать пятого, то по влажности мы не уложимся. Его слушали.