Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 7

— Санёк! Санёк, слышь! Ты в Афганистане был?

— Был.

— Ну и как там?

Санька дожевал.

— Жарко.

— От оно как. — Дядька остался вполне удовлетворён.

Разговор ушёл на мотоцикл: у дядьки был «Иж», и на нём что-то стучало.

Гена Пыжов пришёл к трём, в белой рубашке, с папкой.

Он выпил стоя, поздравил Кузнецову, пожал руку Саньке и минут пять держал его за плечо, объясняя, как всё село гордится. Санька слушал.

— Александр. — Пыжов перешёл на деловое. — У нас в июле в клубе мероприятие. Встреча с воином-интернационалистом. По плану райкома комсомола.

— С кем встреча?

— С тобой.

Санька поставил стакан.

— Не.

— В смысле «не»?

— Не пойду.

Пыжов растерялся так искренне, что мне даже стало его жалко.

— Саш, там школьники. Там пионерская дружина. Там от нас всего один человек нужен, ты просто расскажешь…

— Не пойду.

— Ну ты подумай.

— Подумал.

Кузнецова из-за стола немедленно сказала, что подумает и пойдёт, и что он у неё стеснительный с детства, и Пыжов повеселел и записал что-то в папку.

Санька к этому разговору больше не возвращался.

Пыжов, впрочем, тоже потом возвращался к нему ещё раз шесть.

Толик к этому времени уже развернулся вовсю.

Он вынес из дому чемодан прямо к столу, открыл его на скамейке и стал доставать.

Достал магнитофон — кассетный, серый, с двумя динамиками, — и его немедленно окружили. Достал джинсы и поднял их на вытянутых руках, и бабы ахнули хором. Достал часы. Достал набор открыток с видами какого-то города. Достал альбом.

Альбом ходил по столу дольше ордена.

Толик при этом не замолкал ни на минуту. Он рассказывал про немцев, про то, что у них молоко в бумажных пакетах, что дороги моют с мылом, что в увольнении он видел, как мужик пылесосил траву у дома, и что немцы вообще люди тихие и работящие, только скучные, и что пиво у них хорошее, но пить его надо литрами, а денег нет.

Мужики слушали с удовольствием.

Бабы слушали ещё внимательнее и переспрашивали про пакеты.

— Прямо в бумажных?

— Прямо в бумажных. Уголком.

— И не течёт?

— Не течёт.

— Врёшь.

— Тёть Валь, ну зачем мне врать.

Магнитофон включили в удлинитель, протянутый из сеней, и он заиграл.

Играло что-то, чего я не знал, — а я в этой жизни уже второй год не узнавал половину того, что играет, потому что помнил в основном то, что будет играть потом.

Пацаны сползлись к магнитофону и сидели вокруг него на корточках.

Мишка сунулся тоже.

— Толь. А это как включается?

— Кнопка.

— А перемотать?

— Вот эта.

Мишка нажал не ту, и лента поехала обратно, и Мишка отдёрнул руку, как от горячего.

— Ты не бойся.

— Я не боюсь. Я аккуратно.

Он всё-таки перемотал, и был этим горд, и рассказывал про это до конца вечера.

Санька сидел рядом с Толиком и слушал вместе со всеми.

Никто за столом не видел никакой разницы. И разницы правда не было: двое парней, обоим двадцать один, обоих забрали весной восемьдесят первого, оба сегодня приехали, оба в парадках. Вернулись — и слава богу.

Я один раз поймал его лицо.

Толик как раз рассказывал про какого-то старшину и показывал руками, и все ржали, и Санька ржал тоже, а потом отвернулся налить, и на этом повороте, на полсекунды, лицо у него сделалось пустым.

Не грустным и не злым. Просто из него ушло всё, потому что держать его в эту секунду было не для кого.

Потом он повернулся обратно, и оно вернулось.

У меня в двухтысячных работал парень, Женька, шиномонтажник, и он пришёл ко мне откуда-то с юга, и я тогда ничего не понял — понял года через три, и то не сам, мне жена его объяснила. У него было такое же лицо, ровно на такие же полсекунды, и он тоже нормально работал, и с ним тоже было легко.

Я налил себе и выпил.

Часа в три разговор за нашим концом стола свернул, куда всегда сворачивает.

— … а подшипника нет, — говорил Дудник. — Я в апреле заявку писал.

— И что?

— И то. Съезди, говорят, в райцентр, посмотри у них.

— А там?

— А там мне человек честно: не жди. Всё уходит по фондам, а ты не фонд.

— Так и что делать?

— А ничего. Мещеряков выточит втулку, поставим на клей и будем ездить.

Мужики покивали.

Это был разговор, который в нашей мастерской идёт круглый год и всегда одинаково, и в нём никто ничего не решает, а просто выговаривается.

— Импортозамещение, — сказал я.

Дудник кивнул.

— Ага, — согласился он. — И вот ещё что: у меня жатка…

И пошёл про жатку.

Я посидел, послушал и налил себе ещё.

Слово упало и легло, и никто не поднял головы. Интересно было только, куда оно поедет.

Лобанов стоял в трёх шагах, у забора, со стаканом, и в разговор не встревал.

Он вообще на гулянках держался особняком — приходил, поздравлял, выпивал одну и стоял у забора час.

Гусак весь день орал на всех.

Он орал на входящих, на выходящих, на бабу с бидоном, на двух пацанов с велосипедом, и один раз погнал по улице почтальоншу, которая уже год к Кузнецовым не подходила ближе чем на двадцать метров.

Гости к нему привыкли за первый час и просто обходили двор с другой стороны.

Часов в пять Санька вышел из-за стола.

Он вышел покурить, встал у крыльца, и гусак, который в эту минуту шёл вдоль забора с явным намерением выяснить отношения с кем-нибудь ещё, — остановился.

Постоял.

Потом развернулся и пошёл к нему, и подошёл вплотную, и встал рядом.

Просто встал.

За столом сначала не заметили, потом заметили, и получился общий смех, и кто-то крикнул, чтобы Санька его так и держал при себе.

Кузнецова смеялась громче всех и вытирала лицо.

— Он его выкормил, — объясняла она в пространство. — Он его вот такусеньким выкормил, из тряпочки, перед самой армией. Мы его резать хотели о позапрошлый год, так я не дала, я говорю — Санька приедет, спросит.

— Ну вот и спросил, — отозвался Твердохлеб от сарая.

— И спросил, — согласилась Кузнецова.

Она села обратно и минуты две ничего не говорила.

Санька докурил, потрепал гуся по шее, чего в здравом уме не делает никто, и пошёл в дом.

Гусак пошёл за ним до крыльца и остался у ступенек.

К шести двор стал редеть, потому что вторая половина села к этому времени готовилась у себя.

Я вышел и пошёл переодеться — рубаху я к тому времени уже посадил в холодец, — и по дороге завернул не туда, потому что дорога через новый порядок была короче.

За домом Ганиных из-за забора летела земля.

Я подошёл к калитке и посмотрел.

Ганин копал.

Он копал яму на задах, метрах в шести от крыльца, и выкопал уже глубиной по пояс, и стоял в ней в майке, в закатанных до колена штанах и в тех же городских ботинках, которые за один день превратились в непонятно что.

Лопата у него была штыковая, и держал он её неправильно.

Он не отрывал ноги при нажиме, а давил всем корпусом, и от этого уставал вдвое, и через каждые пять штыков останавливался и стоял, опершись.

Плечи у него были красные и уже начинали облезать.

— Здравствуйте. — Он выпрямился и упёрся ладонью в поясницу.

— Здорово.

— Извините, я не подам руку.

— Не надо.

Он вылез из ямы, вытер лицо предплечьем и стал искать, где вода.

Вода стояла у него тут же, в ведре, накрытом газетой.

— Один копаешь?

— Один.

— А чего сегодня?

— Сегодня суббота, — объяснил Ганин. — В понедельник я выхожу на работу, и вечерами у меня останется часа три светлого времени, а объём, как я прикинул, кубометра четыре с половиной. Если делать по вечерам, это две недели. Мне бы хотелось быстрее.

— Тебе кто-нибудь помогает?

— Нет.

— А просил?

Ганин подумал, как будто вопрос был сложный.

— Я спрашивал в правлении. Мне ответили, что бригада на сенокосе и людей нет.

— Бригада не на сенокосе. Сенокос через две недели.