Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 61

— Ел?

— В клубе.

— Это не еда.

Я сел.

Она поставила передо мной, и я стал есть, и она села напротив.

— Грамоту куда положил?

— В сундук.

— В сундук хорошо. Там не помнётся.

Мы помолчали.

— Петь.

— Ну.

— Ты не думай, что я тебя виню.

— Я не думаю.

— Я тебя не виню. Я тебя в пятницу спросила и больше не буду. Я только одно скажу.

— Скажи.

Она подобрала со стола крошки в ладонь.

— Ты у меня один. Мне тебя жалко.

И встала, и высыпала крошки в помойное ведро, и пошла спать.

Ночью выпал первый снег.

Я его не видел — я спал, — но утром восьмого ноября вышел на крыльцо, и всё было белое: огород, крыши, дорога, поленница.

Село лежало чистое и новое.

За ночь снега насыпало сантиметров пять, и по улице ещё никто не прошёл, и от нашей калитки до угла тянулась ровная нетронутая полоса.

Я постоял на крыльце.

Восьмое ноября, второй день праздника, выходной, снег.

Потом я пошёл в мастерскую.

Пошёл я туда в выходной и в снег, потому что у меня на понедельник были расставлены семнадцать человек, а понедельник был вчера, и всё надо было переделывать заново.

Первые следы на этом снегу были мои.

Смотр назначили на двадцать четвёртое декабря.

Не районный — районный был в феврале, — а свой, кустовой отбор: четыре хозяйства, наше, Новосёлово, Целинное и совхоз «Восход», и от каждого по три-четыре номера, и лучшие едут дальше.

Проводили у нас.

Проводили у нас потому, что клуб у нас был больше и потому, что Пыжов за это бился в райкоме комсомола с октября и добился.

Он ходил счастливый третью неделю.

К декабрю у нас в бригаде всё вошло в зиму.

Зимой в мастерской работают так: приходят к восьми, потому что светло только с девяти, топят, и до обеда все понемногу что-то делают, а после обеда делают уже быстрее, потому что до темноты часа три.

Ремонт шёл плохо.

По плану к первому марта — одиннадцать комбайнов и девять тракторов. К двадцатому декабря у меня в работе было четыре комбайна, из них два раскулаченных на запчасти, и я знал, что эти два я не восстановлю никогда, и в отчёте они у меня стояли как «в ремонте».

Я подписывал этот отчёт каждый месяц.

Первый раз, в ноябре, я его подписывал минут двадцать. В декабре — минуты три. В январе я его подписал не читая.

Мишка со мной не разговаривал.

То есть разговаривал: «здравствуй», «дай ключ», «сделано», — и всё, полтора месяца, и я к этому за полтора месяца привык, и это было хуже всего.

С хором в декабре случился скандал.

Скандал был из-за того, из-за чего в этом клубе случались все скандалы: из-за того, кто в нём хозяин.

Началось с афиши.

Пыжов принёс из райкома бумагу с порядком проведения, и в бумаге было написано, что ответственный за проведение — заведующий сельским клубом, то есть Верка.

Верка стала составлять программу.

Она составила её так, как составляла восемь лет: сначала торжественная часть, потом художественная, в художественной сначала школьники, потом баянист Твердохлеб, потом чтец, потом хор.

Хор она поставила последним.

Нина пришла и заявила, что последним ставить нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому что к концу зал шумит. И потому что после чтеца нужен контраст, а у нас первый номер тихий.

— У нас всегда так стояло.

— Вера Николаевна, у нас всегда стоял один номер школьников с барабаном.

Вот с этого и началось.

Спорили они три дня.

Спорили не при мне, но по селу шло всё, потому что клуб — место проходное.

Верка стояла на своём.

Она стояла на том, что она заведующая, что она отвечает по бумаге, что у неё в мае была ревизия, и что если что-нибудь пойдёт не так, то спросят с неё.

Нина стояла на своём.

Она стояла на том, что программа выстроена неправильно, что второй номер провалится, если его поставить после чтеца, и что она четыре года училась и знает, как это делается.

Обе были правы.

Верка была права по должности. Нина была права по существу.

И вот это, между прочим, самая частая конструкция в жизни, и я её к тому декабрю уже нагляделся достаточно, чтобы не иметь никакого мнения.

Кончилось всё восемнадцатого.

Восемнадцатого Верка объявила Нине, что если ей что-то не нравится, то пусть идёт со своим коллективом в мастерскую и там репетирует, а клуб она откроет в день смотра.

Нина ушла.

Репетировали в мастерской.

Шесть дней, с восемнадцатого по двадцать третье, в красном уголке, между стендом «Наши маяки» и ганинскими плакатами.

Я им топил печку.

Топил не из благородства, а потому, что печка в красном уголке моя, и потому, что если её не топить, там к вечеру плюс шесть.

Их было четырнадцать человек.

Дробот ушёл в армию, доярку одну сняли, потому что зима и дойка, зато прибавились двое новых: Пашка Гуров, которого отец опять отправил «чтоб при деле», и, неожиданно, Санька Кузнецов.

Санька пришёл сам, в ноябре.

Пришёл он молча, встал в задний ряд и с тех пор ходил через раз, и никто у него ничего не спрашивал.

Пели без инструмента.

Пианино осталось в клубе, и Нина работала руками и голосом, и к двадцать третьему у них было два номера, из которых один они держали, а второй — нет.

Двадцать третьего вечером Верка пришла в мастерскую.

Я это видел, потому что был у себя в выгородке и слышал, как открылась дверь.

Она вошла в красный уголок.

Они как раз стояли и разбирали второй номер, и Нина остановила их на середине фразы.

Что там было, я слышал через перегородку не целиком.

Я слышал, что говорили негромко, минуты четыре. Потом Верка вышла, прошла мимо моей двери, не заглянув, и ушла.

Через десять минут вышла Нина.

— Пётр Сергеевич, мы завтра репетируем в клубе. С двух.

— А что случилось?

— Ничего. Она сказала: приходите.

Смотр был в шесть.

Клуб набился так, как набивается три раза в год: на Новый год, на Октябрьские и вот так, когда приезжают чужие.

Приехало три автобуса.

Из Новосёлова, из Целинного и из «Восхода», и в каждом по двадцать-тридцать человек, и это была четверть зала.

Из района приехали двое.

Один — из отдела культуры, женщина лет сорока с блокнотом. Второй — инструктор райкома комсомола, молодой, который сидел в первом ряду и всё записывал.

Наши сидели плотно.

Я сидел в восьмом ряду, между Сомовым и Прохоровым. Мать сидела с бабами в четвёртом. Тётя Нюра — в шестом, с той же стороны, что и на Октябрьские.

Людка сидела в третьем ряду, с девчонками из сельпо.

Мы с ней за полтора месяца встречались раз шесть — в сельпо, на улице, — и оба раза здоровались нормально, и уже к декабрю на нас перестали смотреть.

Гошка Тюрин сидел с краю, в последнем ряду.

Трезвый.

Торжественная часть шла двадцать минут.

Говорил Пыжов, потом женщина из района, потом Ситников — коротко, четыре предложения, за что ему все были благодарны.

Потом пошли номера.

Первыми были школьники с литмонтажом, и это было ровно то, что бывает всегда: восемь человек стоят в линейку и по очереди выкрикивают строчки, и трое из восьми забывают текст.

Потом Новосёлово показало танец.

Танец был неплохой, шесть пар, и им хлопали хорошо.

Потом Целинное — вокальный дуэт, две девушки, и одна из них пела заметно лучше другой, и это было слышно всем.

Потом «Восход» — баянист.

Баянист был хороший, лучше нашего Твердохлеба, и Твердохлеб, сидевший через два человека от меня, слушал его с очень внимательным лицом и потом обронил: «Ну, у него инструмент».

Потом чтец из Новосёлова читал про целину.

И потом объявили нас.

Хор мастерской колхоза «Заря».

Четырнадцать человек вышли на сцену, и вышли они плохо: перепутали порядок, кто-то толкнулся, и в зале засмеялись.