Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 56

И четыре месяца оно у него лежало.

— Эдуард.

— Да?

— Ты это в июне записал.

— Двадцать седьмого июня.

— И оно у тебя лежало.

— Лежало.

Он поправил очки.

— Я вам тогда говорил, — напомнил Ганин, — что запись без принятых мер хуже, чем отсутствие записи.

— Не говорил.

— Значит, думал.

Домой я шёл в темноте.

Четвёртое ноября, пятница, до Октябрьских три дня, и в селе уже пахло праздником: топили бани, у клуба Пыжов с кем-то вешал полотнище.

Я нёс в кармане копию акта.

В том же кармане, где неделю назад лежала рекомендация Лапина.

Я шёл и думал не про Мишку и не про приказ.

Я думал про то, что двадцать седьмого июня в красном уголке сидело двадцать пять человек, и все двадцать пять слышали это его «всегда», и все двадцать пять засмеялись.

И один из них четыре месяца назад это записал.

И один — я — четыре месяца назад сидел и думал про то, что инструктаж защищает не человека, а от человека, и что руку всё равно сунут, потому что так быстрее.

И оба мы оказались правы.

Только он свою правоту записал, а я свою подумал.

Дома горел свет.

Я вошёл, разделся в сенях и остановился, потому что за столом сидели двое.

Мать и Людка.

Они не разговаривали. Они просто сидели за столом друг напротив друга, и на столе ничего не было, кроме лампы.

— Мам?

Мать подняла голову.

— Пришёл. — Она встала. — Ну, я к корове.

И вышла.

Вышла она в шесть часов вечера, когда до дойки было ещё полтора часа, и в телогрейке, накинутой поверх домашнего.

Людка сидела.

— Здравствуй.

— Садись, — сказала Людка. — Разговор есть.

Я сел напротив.

Лампа стояла между нами, и Людка сидела спиной к окну, и лицо у неё было в тени.

— Свадьбу переносим на двадцать шестое.

— На двадцать шестое?

— На двадцать шестое ноября. Суббота.

Я сидел и соображал.

Соображал я секунды три, и за эти три секунды успел проделать всю арифметику: двенадцатое отпадает, потому что одиннадцатого и двенадцатого я в райцентре, значит ближайшая суббота девятнадцатое, но девятнадцатого не выйдет, потому что мясо и потому что за неделю не соберёшь, значит двадцать шестое.

Всё сходилось.

— Ну хорошо.

Людка молчала.

— А кто решил-то? — спросил я.

— Мама. С Марфой Ивановной.

— А когда?

— Сегодня.

Она сидела очень прямо, положив руки на стол.

— Мне Клавдия сказала. В час дня. Мама к ней заходила утром, а Клавдия мне.

Тут надо объяснить про курсы.

В среду, второго числа, Гаврилыч дал мне бумагу.

Бумага была из района: районный семинар-совещание бригадиров комплексных бригад, одиннадцатого и двенадцатого ноября, в райцентре, с выездом накануне, явка обязательна для вновь назначенных.

Я прочитал и убрал в карман.

Дальше я сделал ровно четыре вещи.

Сказал Сомову. Сказал Лобанову, потому что надо было договориться, кто останется за меня. Записал в тетрадь. И вечером обмолвился матери, между делом, за ужином.

Матери это прозвучало так: «Одиннадцатого-двенадцатого в райцентр, на учёбу».

Она положила ложку и посмотрела на меня.

— А двенадцатого что?

— Что двенадцатого?

— Петя.

И тут я вспомнил.

Вспомнил я в этот момент, что двенадцатое — это суббота, и что двенадцатого у меня свадьба, и что я это забыл начисто на двое суток.

Не отложил, не отодвинул, не решил не думать.

Забыл.

— А. Ну да.

Мать смотрела на меня.

— И что теперь?

— Мам, я не могу не поехать. Явка обязательная, там подпись в списке. Я четвёртый день бригадир.

— Я не про это. Я спрашиваю: что теперь?

— Ну, значит, перенесём.

И стал есть дальше.

Мать это запомнила.

Не то, что я поехал на курсы, и не то, что свадьбу перенесли второй раз, и даже не то, что решали без меня.

А то, что я выговорил «ну, значит, перенесём» и стал есть дальше.

Мать в тот вечер промолчала.

Она встала, убрала со стола, вымыла посуду и легла, и на следующее утро пошла к Тихоновым, а от Тихоновых — в сельпо к Клавдии, и к обеду четвёртого ноября вопрос был решён.

Со мной никто не советовался.

Со мной не советовались, потому что я уже ответил: «ну, значит, перенесём», и это был исчерпывающий ответ, и обсуждать со мной было больше нечего.

Про курсы, кстати, в мастерской узнали в четверг и веселились два дня.

Веселились они не над курсами, а над самим словом «учёба».

— Петь, тебя учить будут?

— Будут.

— Чему?

— Не знаю. Руководить.

Гнидин на это заявил, что руководить его учить не надо, он и так умеет, а вот если б его научили доставать подшипники, он бы поехал.

Прохоров предположил, что там дают конспект.

— Какой конспект?

— Обыкновенный. Приезжаешь — и тебе конспект. Мне зять рассказывал, он на такое ездил.

— И что в конспекте?

— А ничего. Он его домой привёз и в сарае держит, у него им растопка второй год.

Смеялись все, включая меня.

Смеялись, между прочим, зря: конспект нам действительно выдали, и он у меня потом четыре года лежал в столе, и я в него один раз заглянул зимой восемьдесят четвёртого, и там оказалась ровно одна полезная страница — про расчёт потребности в горюче-смазочных на условный эталонный гектар.

Эту страницу я потом вырвал.

Как решали, мне потом рассказала мать, и рассказала подробно, потому что гордилась.

В четверг вечером она пошла к Тихоновым.

Тётя Нюра выслушала про курсы, помолчала и объявила, что двенадцатое отпадает.

— На девятнадцатое?

— На девятнадцатое не успеем. Мясо только двадцатого.

— А без мяса?

— Марфа.

На этом обсуждение девятнадцатого кончилось.

Дальше они полчаса считали двадцать шестое: суббота, до поста далеко, Кузнецовы колют двадцатого, вино в сельпо будет по завозу пятнадцатого, столы уже собраны и стоят.

Всё сходилось идеально.

Единственное, что тётя Нюра выговорила в конце, мать мне передала дословно, потому что не поняла.

Сказала она вот что: «Третьего раза не будет».

Мать решила, что это про приметы.

— Ты чего молчишь? — спросила Людка.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что двадцать шестое лучше двенадцатого. До двадцать шестого три недели, всё успеете. И мясо у Кузнецовых свежее возьмёте, они как раз двадцатого колют.

Людка кивнула.

Она кивнула медленно, и я не понял, что означает этот кивок, и продолжал:

— И у меня к тому времени с ремонтом попроще будет. Сейчас у меня план горит, а к двадцатым числам…

— Петь.

— Что?

— Хватит.

Я замолчал.

Она посидела, потом встала, подошла к печке и постояла там спиной ко мне, грея руки.

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Что я делаю?

— Ты меня уговариваешь. Ты сидишь и объясняешь мне, почему двадцать шестое лучше. Как будто я пришла спорить.

— А ты не спорить пришла?

Она повернулась.

— Петь. Я пришла посмотреть на твоё лицо.

Вот так.

Выговорила она это совершенно спокойно, стоя у печки, с руками, повёрнутыми ладонями к плите, и я в первый раз за весь вечер увидел её лицо целиком, потому что она отошла от окна.

— Зачем?

— Затем, что я про перенос узнала в час дня, а сейчас семь. Шесть часов я ходила и думала, какое у тебя будет лицо, когда я тебе скажу.

Я молчал.

— И вот я тебе сказала, — продолжала Людка. — А ты ответил «ну хорошо».

— А что я должен был сказать?

— Ничего. — Она пожала плечами. — В том-то и дело, Петь. Ты ничего не должен был сказать. Я не про слова.

Она вернулась к столу и села.

— Ты в июле, когда сватался, — продолжала она, — стоял у нас в горнице в белой рубахе и говорил всё правильно. Ты в сентябре, когда первый раз перенесли, всё правильно объяснял: хлеб, гектары, погода. Ты сейчас правильно объясняешь: двадцать шестое лучше двенадцатого. Ты ни разу за всё время не сделал ничего неправильного.