Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 5

— Это не имеет значения.

Он подобрал с бревна щепку и стал её ломать на мелкие части.

— И дом вам дадут, — добавил он.

Я поднял голову.

— Мне дом не нужен.

— Это вы будете объяснять очереди, — сказал Крайнов.

Он доломал щепку, кинул под ноги и встал.

— Я вас не тороплю. Я вам просто говорю, как это устроено, потому что вам, судя по всему, никто не говорил.

— Я подумаю.

— Вы это в апреле говорили.

— Я и думаю.

Крайнов взял блокнот, сунул его во внутренний карман, которого на рубашке не было, и пошёл к машине, и я минуты две сидел на бревне один.

Корова к этому времени дошла до речки и стояла в ней по колено.

Нож я допиливал до восьми.

Косилочный нож — это семьдесят восемь сегментов на полосе, и каждый крепится двумя заклёпками, и все заклёпки надо высадить, а потом посадить обратно, и от этого к вечеру в ушах стоит ровный звон, который проходит только к утру.

Мишка притащился, когда я добивал последние.

Он сел напротив на ящик и с полминуты молчал, что для него было много.

— Ну?

— Что «ну».

— Ты его вёз.

— Вёз.

— Какой он?

Я положил молоток.

— Обыкновенный.

— Обыкновенный, — повторил Мишка с отвращением. — Все сегодня говорят «обыкновенный». Гнида говорит «городской», Твердохлеб говорит «Эдик», Клавдия говорит «интеллигентный». А ты говоришь «обыкновенный».

— А ты чего хочешь услышать?

Мишка подумал.

— Он не пьёт, — объявил он.

— Откуда знаешь?

— Видно.

— Ты его не видел.

— Мне описали, — отозвался Мишка с достоинством. — Мне Клавдия описала. Такие не пьют, Петь, я это в жизни ни разу не ошибся.

Семёныч сидел у стены и складывал инструмент, потому что уходил он ровно в восемь и не на минуту позже.

— Семёныч, — позвал я. — Там в новом доме уборная с унитазом.

— Знаю.

— А ямы под ней нету.

Он застегнул сумку.

— Приняли же, — уронил он и пошёл к воротам.

Больше он к этому не возвращался ни в тот вечер, ни вообще.

Смотреть унитаз к вечеру пришло дворов десять.

Это было не хамство и даже не любопытство в чистом виде, а что-то вроде посещения выставки: люди подходили к калитке, кашляли, здоровались и объясняли, что шли мимо. Мимо там ходить было некуда — улица кончалась через два дома, — но объяснение принималось.

Я тоже пошёл мимо, потому что дорога домой была как раз в ту сторону.

Во дворе стояло человек пятнадцать.

Нина всех пускала. Она стояла в дверях уборной, в другом уже платье, с закатанными рукавами, и часа три подряд отвечала на одни и те же четыре вопроса, и к вечеру отвечала на них слово в слово одинаково.

— А сливать-то как?

— Пока никак.

— А потом?

— Ведром, наверное.

— Ведром-то и я могу, — вставила Клавдия из сельпо. — У меня во дворе.

— Так у вас на улице, — не согласилась соседка. — А тут в доме.

— И чего хорошего, что в доме?

Этот вопрос обсуждался минут двадцать, и мнения разделились примерно поровну.

Бабка Мокеиха дошла до самого унитаза, потрогала бачок ладонью и объявила, что у них в райцентре, в больнице, стоит такой же, только с цепочкой, и что цепочка удобнее.

— Чем удобнее?

— А тем, что видно, за что дёргать.

Мужики дальше крыльца не заходили.

Они стояли во дворе, курили и обсуждали не унитаз, а стены, и обсуждали грамотно: тыкали пальцем в угол, кивали друг другу и повторяли, что сушить надо было летом, а не селить в мае-июне. Кто-то предложил ставить две печки. Кто-то сказал, что двумя печками сырой брус только поведёт.

Ганин ходил между ними в закатанной рубашке, без очков — очки он в какой-то момент снял и сунул в нагрудный карман, — и записывал.

Записывал он в тетрадку, серьёзно и подробно, и переспрашивал фамилии.

— Эдя, ты чего пишешь? — спросил Прохоров.

— Вообще Эдуард.

— Ну да. Чего пишешь-то?

— Мнения.

— Чьи?

— Ваши.

Прохоров подумал.

— Мнения — это хорошо, — одобрил он. — Ты, Вениаминыч, пиши.

К девяти двор опустел так же быстро, как наполнился: у людей коровы, и все вспомнили об этом одновременно.

Я задержался, потому что Нина вышла за мной до калитки.

— Простите, — сказала она. — Можно спросить?

— Спрашивайте.

— У вас клуб есть?

— Есть.

— А в клубе инструмент?

Я подумал.

— Пианино стоит. С левой стороны, у сцены.

— Оно настроено?

Тут я честно не знал.

— На нём Верка играет. Верка — это которая клубом заведует.

— А она хорошо играет?

— Она громко играет.

Нина посмотрела на меня, и я в первый раз за день увидел, как она улыбается, — и улыбка у неё оказалась не городская, а самая обыкновенная, с одной кривоватой стороной.

— Понятно.

Гнидин попался мне навстречу шагов через тридцать.

Он меня не заметил. Прошёл мимо, дошёл до забора и стал.

И не орал.

Он стоял метрах в пяти от калитки, покачивался и смотрел на окна, а в окнах горел свет — впервые за два с половиной месяца, — и за стеклом, ничем не занавешенным, ходил туда-сюда человек.

Я вернулся.

— Гнида.

— А.

— Ты чего тут?

— Стою.

От него шло на два метра.

— Пошли домой.

— Я стою.

Я взял его под локоть, и он сначала выдернул руку, а потом пошёл.

Шли мы медленно.

— Ты видел? — спросил Гнидин.

— Видел.

— Ванна там?

— Ванна.

— Чугунная?

— Чугунная.

Он помолчал шагов десять.

— Я на неё пять лет писал. — Гнидин остановился. — Не на ванну. На дом. Я заявление писал в семьдесят девятом, потом в восьмидесятом, потом Сомов мне: не пиши каждый год, ты в списке. Я в списке, Петь. Я одиннадцатый.

— Я знаю.

— А он приехал сегодня.

— Приехал.

— Городской. В очках. Плащ у него. — Гнидин перечислял ровно и без злобы, как перечисляют опись. — Двадцать четыре года. Институт кончил. Ни дня не работал. Жена молодая. И ему сразу — с ванной.

— Ему по распределению положено.

— Мне тоже положено.

На это ответа не было.

Мы дошли до его калитки, и он остановился и стал искать вертушок, который был у него под рукой.

— Ты им скажи, — попросил Гнидин.

— Кому?

— Ну этим. Правлению.

— Что сказать?

— Ты умеешь. — Он наконец нашёл вертушок. — Ты в феврале говорил, и они слушали.

— Гнида, я в феврале говорил про склад.

— Ну и про это скажи.

Он открыл калитку и пошёл во двор, и я зашёл следом, потому что он на крыльце сел.

В окне у него горел свет.

Дом у Гнидина был старый, пятистенок, купленный ещё его отцом, с завалинкой и подслеповатыми окнами, и в этих окнах я увидел то, что и так знал: комната, стол, лампочка без абажура, и на сундуке у стены спит девчонка лет девяти, свесив ноги.

Вышла жена, посмотрела на меня, потом на него.

— Опять.

— Он у дома стоял.

— Ясно.

Она взяла Гнидина под мышки и подняла с крыльца, и подняла легко, привычным движением, и повела в дом, и в дверях обернулась.

— Спасибо, Петь.

— Да не за что.

— Есть за что.

Дверь закрылась.

Мать ждала меня с новостями и была ими переполнена настолько, что начала ещё до того, как я сел.

— Ты их вёз?

— Вёз.

— И какая она?

— Обыкновенная.

— Обыкновенная, — повторила мать с презрением. — Люди говорят, красивая.

— Ну красивая.

— А платье?

— Мам.

— Что «мам». Я спрашиваю про платье.

Я стал есть.

Ел я с восьми утра ничего, если не считать двух огурцов на стану, и поэтому первые минут пять только ел, а мать в это время говорила.

Она рассказала мне про плащ, про причёску, про то, что у них четыре места багажа и одно из них с книгами, и что Клавдия видела, как та подавала руку, и как это выглядело. Потом рассказала, что весь порядок ходил смотреть уборную, и что она не ходила, потому что неудобно, но ей всё описали.