Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 49

— Партия.

Я молчал.

— Тебе Крайнов в апреле говорил?

— Говорил.

— И в июне говорил.

— И в июне.

— А ты ему что ответил?

— Что подумаю.

Аркадий Павлович кивнул.

— Полгода думал. Теперь думать некогда.

Он повернулся ко мне.

— Лыткин, я тебя сейчас назначаю приказом, и приказ этот я подпишу, и никто мне ничего не скажет, потому что бригадир — должность колхозная. Но в феврале у нас отчётное собрание, а в марте районный актив, а в апреле по разнарядке будут спрашивать состав руководящих кадров. И вот там я на тебя посмотрю и скажу: беспартийный.

— И что?

— И ничего. Первый раз ничего. Второй раз мне скажут: подумайте. Третий раз мне скажут: у вас что, некого поставить?

Он развёл руками.

— Я тебя не заставляю. Я тебе объясняю арифметику.

Я сидел и считал.

Считал я не то, что он думал.

Я считал восемь лет вперёд: восемьдесят четвёртый, восемьдесят пятый, дальше март восемьдесят пятого и всё, что за ним, и восемьдесят седьмой, и восемьдесят девятый, и девяносто первый.

Я знал, чем всё это кончится.

Я знал, что в девяносто первом году эта бумажка станет не просто бесполезной, а той, за которую придётся объясняться, и что многие из тех, кто её получал в восемьдесят третьем, в девяносто первом положат её в стол и никогда больше не достанут.

Я сидел в кабинете председателя и знал это совершенно точно.

И одновременно я знал другую вещь.

Что до девяносто первого — восемь лет. Что мне двадцать три. Что за эти восемь лет я проживу треть всей своей второй жизни, и проживу я её здесь, и всё это время я буду либо бригадиром, либо трактористом.

И ещё одну, самую неприятную.

Что я всё равно соглашусь, и что я это уже решил, и что я тяну эти три секунды не для того, чтобы решить, а для того, чтобы потом можно было вспоминать, будто я колебался.

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Подам.

Аркадий Павлович не обрадовался.

Он вообще никак не среагировал — просто взял ручку обратно.

— К Ситникову зайди в понедельник. Он объяснит порядок.

— Хорошо.

— Две рекомендации нужны. От коммунистов с пятилетним стажем, лично тебя знающих. Найдёшь?

— Найду.

— Кого думаешь просить?

Я об этом ещё не думал.

Я вообще ни о чём этом не думал до этой минуты, и вопрос застал меня врасплох, и я назвал первое, что пришло в голову.

— Лапина.

— Лапин даст, — согласился председатель. — А второго?

— Не знаю.

— Подумай. — Он посмотрел на меня. — И имей в виду: тебе на бюро будут вопросы задавать. Не мне.

Я вышел из конторы в начале шестого.

На улице было темно, сыро и ветрено, и в темноте у забора стоял человек.

Это был Ситников.

Секретарь парторганизации колхоза «Заря» Ситников Владимир Гаврилович, пятидесяти лет, бывший бригадир первой бригады, тот самый, который в феврале на собрании молчал.

Он молчал в феврале двадцать две минуты, пока я говорил, и молчал потом, когда меня ударили, и молчал в июне на правлении, когда решали про Ганина, и я за полтора года не слышал от него ни одной фразы длиннее «здравствуй».

Он стоял и ждал.

— Здравствуй, Пётр.

— Здравствуйте, Владимир Гаврилович.

— Поговорил?

— Поговорил.

— Согласился?

— Согласился.

Он кивнул.

Мы постояли.

— Ты в понедельник ко мне зайди. После обеда.

— Аркадий Павлович говорил.

— Ну вот и зайди.

Он не уходил.

Он стоял, засунув руки в карманы плаща, и смотрел куда-то мимо меня, на конторское крыльцо, и я вдруг понял, что он хочет что-то сказать и не знает как.

— Владимир Гаврилович?

— Я тебе в феврале не помог.

Я не ожидал.

— Я сидел там, — выговорил он, — и я тебя слушал, и я с тобой согласен был по всем пунктам, кроме одного, и промолчал. И когда он тебя ударил, я тоже промолчал.

Он помолчал.

— Ты это, наверное, помнишь.

— Помню.

— Ну вот. Я тебе не буду объяснять почему.

И пошёл к конторе.

Он прошёл шагов пять, потом остановился и обернулся.

— Пётр.

— Да?

— Ты в понедельник придёшь, и я тебе буду объяснять устав, порядок и всё остальное. Так вот, ты меня выслушай и не думай, что я в это не верю.

— Я так не думаю.

— Думаешь. Все думают.

И ушёл.

Про его «кроме одного» я потом спрашивал у него дважды.

Первый раз — весной восемьдесят четвёртого, и он мне не ответил.

Семёныч про назначение узнал последним и отреагировал единственный раз за весь тот год.

Я к нему зашёл в пятницу, сразу из конторы, потому что мне надо было отдать ему литовку — он мне её отбивал в июле, а брусок его я так и не вернул с августа.

Он сидел на своём чурбаке и правил что-то мелкое.

— Егор Семёныч. Брусок.

— Клади.

Я положил.

— Меня с первого бригадиром ставят.

Он не поднял головы.

— Слыхал.

Я потоптался.

— Что скажете?

Семёныч отложил напильник и посмотрел на меня.

— Отца твоего в шестьдесят девятом ставили.

Я про это не знал.

Я стоял и молчал, потому что я про это правда не знал: мне было девять лет в шестьдесят девятом, и никто мне никогда об этом не говорил.

— И что?

— Отказался.

— Почему?

Семёныч взял напильник обратно.

— Спроси у матери.

И больше в тот вечер не проронил ни слова, и я у матери не спросил — ни в тот вечер, ни в тот год.

Спросил я много позже.

К восьми вечера в селе знали.

Знали через Гаврилыча, который в пятницу задержался в конторе, и через Сомова, которому председатель позвонил сразу.

Первым до меня добрался Мишка.

Он прибежал домой, без шапки, и застал меня во дворе, когда я заносил дрова.

— Петь! Правда?

— Правда.

— Бригадиром?

— С первого.

Мишка постоял, переваривая.

— Так ты теперь наряды закрывать будешь.

— Буду.

— А мне пятого отгул надо.

Я засмеялся.

Я засмеялся первый раз за весь тот день, и Мишка обиделся, и я объяснил ему, что смеюсь не над ним, и он всё равно обиделся, и потом спросил ещё раз про отгул.

Отгул я ему дал.

Через неделю, кстати, выяснилось, что зря.

Дома меня ждали.

Дом был вымыт, натоплен и завален: на столе стояли пироги под полотенцами, в сенях — фляга, во дворе под навесом — те самые столы, свезённые со всего села и составленные штабелем.

Завтра была свадьба.

Мать в белом платке гладила мою рубаху на столе, подложив одеяло, и рядом стояла Людка и что-то ей говорила.

Обе повернулись, когда я вошёл.

— Ну?

Я снял телогрейку.

— С первого ноября бригадир.

Мать поставила утюг.

Она поставила его на подставку очень аккуратно, вытерла руки о фартук и села на табуретку, и лицо у неё стало такое, какого я у неё не видел с семьдесят третьего года.

— Господи. Петя.

— Мам, ты чего.

— Ничего. — Она махнула рукой. — Ничего.

Она посидела секунд десять и встала обратно к утюгу.

— Отец бы, — начала она и не докончила.

Людка стояла у стены и молчала.

Она молчала весь ужин.

Она молчала не демонстративно — подавала, отвечала, смеялась там, где мать шутила, — и всё-таки молчала, и я это чувствовал спиной.

Спросила она уже во дворе, когда я пошёл её провожать.

— Тебе дом предлагали?

Я остановился.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Я догадалась. Бригадиру должны предлагать.

Мы стояли у калитки. Было холодно, изо рта шёл пар, и от фермы тянуло.

— Предлагали.

— Какой?

— На две семьи. В плане на восемьдесят четвёртый, сдача в четвёртом квартале.

— И?

— И я отказался.

Людка не ответила.

Она стояла и смотрела на меня, и в темноте я не видел её лица, а видел только, что она стоит очень прямо.

— Люд, это через год. В лучшем случае через год, а по-настоящему через полтора, потому что четвёртый квартал у нас это всегда весна. И это половина дома. И у нас пятистенок, тёплый, с подполом…