Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 45

Молчание.

— Вот на третий, — сказал Мишка, — уже поздно будет. Понял?

Всё это он говорил на основании двух лет в Забайкалье в семьдесят первом году, и половина из этого, я думаю, была неправдой, и я стоял за углом и слушал и не вмешивался.

Потому что вмешаться было нечем.

У меня за две жизни армии не было ни одной, и всё, что я мог бы ему сказать, я знал из чужих рассказов сорокалетней давности вперёд.

Санька Кузнецов в эти дни держался в стороне.

Он вообще после уборки притих: работал в мастерской слесарем, оформили его с первого октября учеником, как и обещал Сомов, и он ходил туда как ходят на работу — молча и вовремя.

Про призыв он не проронил ни слова.

Ни Дроботу, ни Генке, ни при них. К нему подходили — и мужики подходили, и Генкина мать один раз подошла, — и он на всё отвечал одинаково: «нормально», «служить можно», «не пропадёт».

Один раз, в четверг, Мишка полез к нему всерьёз.

— Сань. Ты Кольке скажи чего-нибудь.

— Чего сказать?

— Ну как там. Чтоб он знал.

Санька положил ключ.

— Что он знал?

— Ну… — Мишка запутался. — Ну чтоб не боялся.

— Пусть боится. Это правильно.

И взял ключ обратно.

Мишка от него отстал.

А я в тот вечер шёл домой и думал совсем не про то, про что следовало.

Я думал про то, что не помню.

Куда попал Колька Дробот — я не помнил. Куда попал Генка Сорокин — тоже не помнил. Я знал только, что оба они в девяностых были живы, потому что помнил их обоих взрослыми, в селе, с семьями.

Оба вернулись.

Я это знал совершенно точно и не мог никому сказать ни слова, и это, если разобраться, было самое бесполезное знание из всех, какими я располагал.

Мишке бы оно, между прочим, помогло больше всех.

Про хор Мишка тоже подумал.

Он пришёл к Нине в клуб и объяснил ей ситуацию: что Кольку забирают седьмого, что смотр в феврале, и что надо что-то делать.

Нина к тому моменту уже знала.

Она мне потом призналась, что узнала во вторник и что просидела вечер, пересчитывая, что теперь делать с двумя номерами, которые у них были построены на нижнем голосе.

Второй бас у неё был — Прохоров, но Прохоров баритон.

— Мы можем перестроить, — ответила она Мишке.

— А может, он до февраля?

— Что «до февраля»?

— Ну, не поедет.

Нина посмотрела на него.

— Михаил, его призывают.

— Я знаю. Я просто спросил.

В четверг Мишка купил ему часы.

Часы были «Восток», в сельпо, двадцать семь рублей, и он их выбирал сорок минут, при том что выбирать было не из чего: их там лежало три штуки, все одинаковые.

Людка потом рассказывала, что он спрашивал у неё, какие лучше.

— Мишк, они одинаковые.

— Ты гляди: у этого стекло чище.

— Оно у всех одинаковое.

— Не скажи.

Он выбрал те, у которых, по его мнению, было чище стекло, и попросил завернуть, и Людка завернула их в бумагу.

Отдал он их не сразу.

Он их отдал на проводах, при всех.

Двадцать шестого, в среду, в клубе был последний хор с Дроботом.

Это никто специально не объявлял.

Просто была обычная репетиция, среда, восемнадцать ноль-ноль, четырнадцать человек, и все понимали, что она последняя, и от этого все старались.

Разучили они в тот вечер только один номер.

Всё остальное время они пели то, что уже знали, и пели по два раза, и Нина им это позволяла, чего обычно не делала никогда.

Дробот держал низ.

Я стоял в дверях, как обычно, и в какой-то момент поймал себя на том, что у меня встал ком в горле, и разозлился на себя за это, потому что ничего особенного не происходило: четырнадцать человек в холодном клубе пели старую песню, и пели её, честно говоря, средне.

Верка в тот вечер вошла в зал.

Она вошла в середине, встала у стены с тряпкой в руке и простояла минут двадцать, и не мыла, и не уходила.

Мишка сидел в первом ряду.

Он в тот вечер не пел вообще. Он сел в первом ряду, сложив руки, и слушал, и это было единственное, что он в тот вечер делал.

Когда кончили, Нина сказала:

— Коля. Спасибо.

Дробот покраснел до ушей.

— Ага.

И всё.

К Дроботам я зашёл в пятницу, по делу.

Дело было пустячное: Лобанов передал, чтоб Дробот в понедельник сдал спецовку и расписался в ведомости, и я вызвался передать, потому что мне было по дороге.

Дом у них стоял на нижнем краю, у самой речки.

Изба старая, крыша перекрыта в позапрошлом году, во дворе поленница в два ряда — значит, отец здоровый и зиму уже закрыл.

Мать его я знал плохо.

Дроботиха работала на телятнике, была тихая, лет сорока пяти, и разговаривала так, будто извиняется за то, что говорит.

Она меня встретила во дворе.

— Здравствуй, Петя. Ты к Коле?

— Я по работе.

— Он в доме. Ты проходи.

В доме было чисто и уже разобрано.

На столе лежали вещи: две пары шерстяных носков, мыло, зубной порошок, конверты, тетрадка, иголка с ниткой, накрученная на спичку, и вафельное полотенце.

Он сидел рядом и всё это перекладывал.

— Коль. В понедельник спецовку сдать.

— Ага.

— Распишешься в ведомости.

— Ага.

Дроботиха стояла в дверях и смотрела на стол.

— Я ему сала положу. — Куску-то ничего не сделается.

— Мам, там отберут.

— Кто отберёт?

— Так положено.

Она постояла и вышла.

Я тоже собрался идти, и тут он меня остановил.

Остановил он меня тем, что заговорил первым, чего за полгода не делал ни разу.

— Дядь Петь.

— Ну.

— Он ко мне каждый день ходит.

— Мишка?

— Ага.

Я сел на табуретку.

— Мешает?

Дробот подумал.

— Не. Не мешает.

И опять стал перекладывать носки, и больше в тот вечер не проронил ни слова.

Проводы назначили на субботу двадцать девятого.

И тут получилась накладка, которую я не сразу заметил, а когда заметил, было поздно.

Двадцать девятое — это была моя свадьба.

Она стояла на двадцать девятое с первого октября, и в селе про это знали, и столы уже собрали, и мясо перевесили в погреб.

Проводы поставили на тот же день, потому что явка седьмого.

Между двадцать девятым и седьмым надо было провести двоих призывников, и суббота была одна, и вторая суббота — пятое ноября — упиралась в Октябрьские.

Первой это сообразила тётя Нюра.

Она пришла к нам в четверг вечером, села и повернулась к матери:

— Марфа. У Сорокиной проводы двадцать девятого.

Мать положила ложку.

— Как двадцать девятого?

— Так. И у Дроботов.

Помолчали.

— И что делать? — спросила мать.

— А ничего не сделаешь. Их седьмого забирают.

Тут надо объяснить, как это устроено.

Дело не в том, что люди не могут выбрать, куда пойти.

Дело в том, что на проводы в селе идут все. Не приглашённые, а все: это не праздник, а обряд, и на него идут даже те, кто с семьёй не разговаривает.

Сорокина и Кузнецова, между прочим, помирились ровно на этом.

Кузнецова пришла к Сорокиной в четверг сама, первая, с курицей, и они три часа сидели вдвоём, и в пятницу Сорокина взяла у неё погреб под мясо.

Четыре года вражды кончились так.

А свадьба — это тоже все.

Восемьдесят два человека по материному списку, и большая часть этих восьмидесяти двух — те же самые люди.

— Перенести? — спросила мать.

Тётя Нюра посмотрела на неё.

— Второй раз?

В этом разговоре я не участвовал.

Я сидел за столом и ел.

Я сидел и слушал, как две женщины обсуждают мою свадьбу, и внутри у меня было очень тихо и очень пусто, и я поймал себя на одной мысли, которую сразу же затолкал обратно.

Мысль была такая: ну и хорошо.

Я её затолкал и стал есть дальше.

— Не переносить, — решила тётя Нюра. — Хватит. Второй раз нельзя, это уже примета.

— А как?

— А так. Пусть будет в один день.

Мать посмотрела на неё.

— Люди разорвутся.