Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 33

Стало тихо.

Стало тихо не потому, что кто-то испугался, а потому что все посчитали то же самое, что и я: восемнадцать гектаров стерни, сто двадцать гектаров валков в двухстах метрах, горящая телогрейка и восемь дней между записью и пожаром.

— Так его же нету, — отозвался наконец Гнидин. — Искрогасителя. Нигде нету.

— Я знаю. Их нет на складе с восьмидесятого. Я подавал заявку в июле.

— И что?

— И их всё равно нет.

Он закрыл тетрадку.

— Я записываю не чтобы вас наказать, — проговорил он в пространство, ни к кому не обращаясь. — Я записываю, чтобы было записано.

Мужики промолчали.

Никто над ним в тот вечер не пошутил ни разу, и это было впервые с июня.

Он ушёл с поля где-то между пятью и шестью.

Никто не заметил, потому что вечером после пожара на загонке был бардак: кто-то ехал за жаткой, кто-то смотрел, сколько сгорело, приехал Лобанов, потом приехал Тимофеев, потом приехал Веник с тетрадкой и всех опрашивал.

Хватились в восемь.

Я думал, он у бочки, а у бочки его не было; пошёл посмотреть в вагончике — тоже нет.

Комбайн я в тот вечер дочищал один и лёг в двенадцать.

Двадцатого он не вышел.

Двадцать первого тоже.

На третий день это стало прогулом.

Прогул в уборочную — вещь серьёзная. За него снимают, лишают премиальных, ставят на правление, а если человек молодой и это первый раз — таскают по товарищескому суду, чтоб другим неповадно.

Лобанов записал.

Он записал двадцатое и двадцать первое, оба дня, в свою синюю тетрадь, и вписал он их не со зла, а потому что он их всегда записывает, всем и всегда, за это его полсела и ненавидит.

Двадцать второго, в понедельник, на разводе он это озвучил.

— Кузнецов. Два дня.

Тридцать человек молчали.

— Он вернётся, — сказал я.

— Вернётся — хорошо. — Лобанов закрыл тетрадь. — Дни всё равно стоят.

Он был прав.

Дома в это время шла свадьба.

То есть свадьбы, конечно, не шло, до неё было ещё месяц с лишним, — но дома у нас с начала августа только про неё и было.

Мать вела учёт.

У неё в буфете лежал тетрадный лист, сложенный вчетверо, и на нём в столбик: кого звать, у кого столы, у кого посуда, кто печёт, сколько вина. Список звать перевалил за восемьдесят человек и продолжал расти, потому что каждую неделю выяснялось, что кого-то забыли и что не позвать его нельзя.

Платье шила Тимофеевна.

Людка ходила к ней на примерки три раза, и после третьей мать пришла с фермы и рассказывала мне про рукав минут двадцать, а я в это время ел и, честно говоря, засыпал.

Виделись мы с Людкой в августе, если считать по-настоящему, раза четыре.

Уборка — это до темноты, а сельпо закрывается в восемь.

Двадцать первого, в воскресенье, она сама пришла на стан с бидоном.

Привезла на велосипеде компот и пирожки, потому что «вы там жрёте одну кашу», и полчаса сидела с нами под навесом, и мужики при ней шутили осторожно, как шутят при чужой невесте, хотя она была не чужая.

Потом мы отошли к тополям.

— Двадцать четвёртое через месяц.

— Через месяц и три дня.

— Считаешь, значит.

— Считаю.

Она сорвала лист и стала его вертеть.

— Мать твоя восемьдесят два человека насчитала.

— Много.

— Много, — согласилась Людка. — Петь.

— М.

— Ты хоть один день возьмёшь?

— Возьму.

— Один?

— Люд.

— Я не про то, — заторопилась она. — Я понимаю, что хлеб. Я просто спросила.

Она бросила лист.

— Ладно. Поеду, а то темнеет.

И уехала, и я стоял и смотрел, как она едет по полевой дороге на велосипеде с пустым бидоном на руле, и не пошёл её провожать, потому что через двадцать минут надо было заводиться.

К Кузнецовым я пошёл в понедельник вечером.

Двор был обыкновенный: телега, поленница, гусак, который на меня даже голову не повернул, потому что своих он не трогает.

Кузнецова доила.

Она услышала, как я вошёл, и не остановилась, а докончила, и вынесла ведро, и только потом посмотрела на меня.

— Здравствуй, Петя.

— Здравствуйте, тёть Валя.

— Он в сарае.

Вот и весь разговор, если по словам.

Но она сказала «он в сарае» сразу, без «а зачем тебе» и без «кого тебе», — то есть она знала, зачем я, и знала с самого начала, и, скорее всего, ждала, что кто-нибудь придёт.

— Три дня там?

— Три.

— Ест?

— Носила. — Кузнецова переставила ведро. — Ест.

Она посмотрела в сторону сарая и потом на меня, и лицо у неё было спокойное, доярское, обветренное.

— Он и в июне два раза так.

— Как?

— Так. — Она подняла ведро. — Уйдёт и сидит. Потом выйдет и ничего.

И пошла в дом.

Санька сидел на чурбаке у стены, в темноте.

Сарай был сеновальный, полупустой, пахло сеном и курами, и сквозь щели в досках шли полосы вечернего света.

Он на меня посмотрел и не встал.

Я сел напротив, на перевёрнутое ведро.

Мы просидели молча минуты три.

Я, честно говоря, ехал сюда с заготовленным разговором — что подвёл, что уборка, что два дня, что мужики, что мать, — и всё это у меня вылетело, как только я его увидел.

Потому что сидеть в сарае три дня взрослому мужику незачем.

Совсем незачем. Он не пил — я бы почуял. Он не болел. Он не прятался, потому что его никто не искал. Он просто сидел на чурбаке в темноте, и ему, по-видимому, было там лучше, чем снаружи.

— Комбайн стоит.

— Знаю.

— Два дня записали.

— Знаю.

Опять помолчали.

— Ты вернёшься?

Он думал секунд десять.

— Верну́сь.

— Завтра?

— Завтра.

И всё.

Я не спросил ни одного вопроса из тех, которые полагалось задать. Не спросил «что случилось», не спросил «ты чего», не спросил «может, тебе к врачу».

Я знал слово.

У меня в голове лежало готовое слово из другого времени — с приставкой и с корнем, — и в моё время это слово знала каждая собака, и по нему писали книжки, и были специальные люди, к которым за этим ходят.

И толку от этого слова тут было ровно на копейку.

Ни врача, ни специальных людей, ни книжек. Сарай, чурбак, мать носит поесть и молчит, и через три дня выйдет и ничего.

— Санёк.

— Ну.

— Ты про пожар не думай.

Он поднял голову.

Сказал я это наугад, потому что надо было хоть что-то, и, кажется, попал, потому что он посидел ещё немного и потом всё-таки сказал:

— Я на них наорал.

— Наорал.

— Не по делу.

— По делу. Ты один сообразил про валки.

Он опять замолчал.

— Я потом стоял, — выговорил Санька, — и не мог вспомнить, чего я им кричал.

— Я тебе завтра скажу.

Он посмотрел на меня в темноте.

Потом кивнул.

Я встал, и мы вышли, и он проводил меня до калитки, что было уже почти нормально.

Двадцать третьего он вышел на развод.

Вышел он первым, ещё до всех, и стоял у ворот, и все проходили мимо и здоровались, и никто ничего не спросил, — потому что в селе про такое не спрашивают, если человек сам не начал.

Лобанов подошёл к нему сам.

— Кузнецов.

— Здесь.

— Два дня прогула. Я записал.

— Пиши.

— Уже написал. Пойдёшь объясняться в контору.

— Пойду.

И он пошёл, в тот же день, в обед, и сидел там у Гаврилыча, и написал объяснительную, в которой было четыре строчки: что двадцатого и двадцать первого августа на работу не вышел, что причины уважительной нет, что впредь обязуется.

Мне её потом Зина показала.

Почерк был крупный, ровный, армейский.

Премиальных его лишили за август целиком, и это было рублей сорок.

А со мной вышел отдельный разговор.

Лобанов подошёл ко мне двадцать третьего вечером, у мастерской.

— Штурвального менять будешь?

— Не буду.

— Лыткин.

— Не буду, Иван Степаныч.

Он постоял.

— На него в сентябре ещё товарищеский суд повесят. — Пыжов уже говорил. Ему случай нужен для отчётности.