Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 31

Клавдия на крыльце, две бабы с сумками, Мишка с Дроботом, которые шли из клуба с репетиции, и ещё кто-то, кого я не разглядел.

Витька завёл с четвёртого раза.

Я подошёл сбоку, перегнулся и вынул ключ из замка.

Он это понял не сразу.

— Э. Ты чего?

— Ничего.

— Отдай.

— Не отдам.

Он слез с мотоцикла.

Витька Журавлёв на голову ниже меня и на пятнадцать килограммов легче, и в семьдесят восьмом году он мне сломал нос, и мы оба про это помним.

— Лыткин. Отдай ключ.

— Витя, ты пьяный.

— Я нормальный.

— Ты пьяный.

— Тебе какое дело?

Тут надо было бы что-то объяснить.

Я мог бы объяснить, что до его дома четыре километра, что после моста дорога идёт по краю оврага, и что там нет ни фонаря, ни отбойника, и что через полтора года в этом же самом месте, только зимой, он свалится и месяц пролежит в райцентре, а нога у него срастётся неправильно, и он до конца жизни будет ходить, приволакивая, и в шестьдесят лет получит вторую группу.

Я этого, разумеется, не произнёс.

Я и не помнил уже, когда именно это было — то ли в восемьдесят четвёртом, то ли в восемьдесят пятом, — и помнил только, что было, и что все потом говорили: «пил».

— Никакого. Ключ заберёшь завтра в мастерской.

— Ты кто такой?

— Никто.

— Вот и иди отсюда!

Он полез.

Полез он несерьёзно — толкнул меня в грудь двумя руками, — и я отступил на полшага и не ответил, потому что отвечать было нельзя ни в коем случае.

— Ты чего строишь? — Витька орал уже на всю улицу. — Ты бригадир, что ли? Ты кто? Он бригадир, вы слыхали? Он у нас теперь всё!

Бабы на крыльце замерли.

Мишка сделал шаг вперёд, и я показал ему ладонь, и он остановился.

— Он мне ключи вынимает! — орал Витька. — Я, может, домой еду! У меня дома жена и парень!

— Вот и дойдёшь пешком.

— Пошёл ты.

Он повернулся, пнул мотоцикл ногой — по коляске, отчего мотоцикл только качнулся, — и пошёл по улице, и метров через сорок обернулся и крикнул ещё что-то, чего я не разобрал.

Мотоцикл я закатил Клавдии во двор.

Ключ отдал ему в среду, в мастерской, при Сомове, молча.

Он взял и не поблагодарил, и потом ещё дней десять со мной не разговаривал, и здоровался кивком, не поднимая глаз.

Лобанов подошёл ко мне вечером второго.

Мы стояли у мастерской, уже в темноте, и он подошёл и остановился рядом, и сначала мы просто стояли.

Потом он достал из-под мышки тетрадь.

Синюю.

— На.

— Что это?

— Тетрадь.

— Иван Степаныч, я вижу, что тетрадь.

— Веди сам. Я подпишу.

Я на неё посмотрел и не взял.

— Не возьму.

— Почему?

— Потому что я не бригадир.

— А кто?

Вот на это у меня ответа не было.

Мы постояли ещё.

— Ты сегодня по гидравлике правильно сказал, — проговорил Лобанов. — Я не в претензии.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь.

Он сунул тетрадь обратно под мышку.

— Я её три года веду, — сказал он. — До меня Ситников бригадиром был, он вообще ничего не писал. Я завёл. Меня за неё полсела ненавидит.

— Знаю.

— Опять «знаю».

Он помолчал.

— Мне сорок один год, — проговорил Лобанов в темноту. — Я бригадиром третий год. До этого пятнадцать лет на тракторе. У меня жена, две дочки и мать лежачая.

— Иван Степаныч.

— Я не жалуюсь. Я тебе объясняю, почему я эту тетрадку не отдам, если ты её не возьмёшь.

Мы постояли ещё.

— Ладно, Лыткин. Ходи как ходишь.

И ушёл.

Я постоял ещё минуты две и пошёл домой, и по дороге понял, что этот разговор был хуже любого скандала, потому что после скандала что-то меняется, а после этого не менялось ничего.

Так и получилось, что с первого августа в нашей бригаде стало два бригадира.

Один с тетрадью и подписью, второй без.

И оба это знали, и все тридцать человек это знали, и никто ничего не мог с этим сделать — включая, между прочим, меня, потому что единственный способ это прекратить был перестать отвечать на вопросы, а перестать отвечать на вопросы я не мог, потому что тогда встал бы Дудник на Сухом логу.

Дома меня ждала Людка.

Она сидела на крыльце с матерью, и они чистили картошку в два ножа и разговаривали, и, когда я подошёл, обе замолчали.

— Вы чего?

— Ничего. Иди руки мой.

Людка пришла, оказывается, в седьмом часу, и они с матерью просидели вдвоём два часа, и я так и не узнал никогда, о чём.

Ели молча и с аппетитом.

Потом мать ушла к корове, а мы остались на крыльце.

— Тебя Витька матом крыл.

— Уже донесли?

— Клавдия. Через двадцать минут.

— И как оно звучало?

— Что ты у нас теперь всё.

Выговорила она это без всякого выражения, и я не понял, как к этому относиться, и не стал уточнять.

Мы посидели.

— Петь.

— М.

— Уборка до октября?

— Похоже, что до октября.

— А двадцать четвёртое?

Вот он и был, этот вопрос, и задала она его на второй день, а я думал, что она продержится до сентября.

— Посмотрим по хлебу.

Людка кивнула.

— Ага.

И больше про это в тот вечер не было ни слова.

К середине августа я перестал считать дни.

Это со мной случается на второй неделе уборки и, наверное, со всеми: сначала ты помнишь, какое сегодня число и сколько убрано, а потом остаётся только «сегодня» и «вчера было хуже».

Ели мы в поле три раза.

Спали по пять часов. Мылись через день, потому что баню топить некогда, а речка по дороге. Рубаху я менял, когда мать отбирала.

Тело к середине уборки приходит в странное состояние.

Оно перестаёт болеть — не потому, что привыкло, а потому, что боль становится фоном и её больше не слышно. Мозоли на ладонях сходятся в одну, руки к вечеру не разгибаются до конца, и ты их разгибаешь другой рукой. Спишь ты сразу и без снов. Ешь всё, что дадут, стоя, за четыре минуты.

Худеть я в тот август перестал, потому что худеть было уже не с чего.

Мать меня взвесила в конце июля на весах на току — семьдесят четыре, — и потом ещё раз в сентябре, и было семьдесят два, и она из-за этих двух килограммов пилила меня три дня.

Семнадцатого мы вышли на восьми комбайнах.

Восемь из одиннадцати на ходу — это, между прочим, много: в прошлом году к этому числу ходило шесть.

Штурвальным ко мне посадили Саньку Кузнецова.

Как это вышло, надо объяснить.

Санька с первого числа возил зерно — третьим шофёром, на старом ГАЗ-51, который в хозяйстве держали как раз для таких случаев. Возил он хорошо и без разговоров. Но прав у него не было.

Категория у него была армейская, и по ней в районе полагалось получить наши, гражданские, и это заняло бы недели три, если ездить и просить.

Ездить и просить было некогда.

Двенадцатого его сняли с машины — приехал районный инспектор смотреть путёвки, и Гаврилыч заранее убрал всё, что могло вылезти.

И Санька остался никем.

Вот с этого момента и началось то, что я потом про себя называл «Санькиным вопросом».

Оформить его было некуда.

Тракторист — нужны корочки, у него нет. Шофёр — то же самое. Скотник — есть место, но это скотник. Разнорабочий — есть, восемьдесят рублей. Слесарем в мастерскую — Сомов сказал, что возьмёт, но только с сентября и учеником.

Учеником.

Двадцать один год, орден, два года службы, и в родном колхозе для него есть три позиции: разнорабочий, скотник и ученик слесаря.

Штурвальным его взял я.

Штурвальный — это помощник комбайнёра: смотрит за жаткой, за шнеками, лазает чистить, работает вместо тебя, когда ты спишь два часа в валке. В уборку берут кого попало, обычно школьников.

Оформили его помощником комбайнёра на период уборки.

Восемьдесят пять рублей плюс премиальные с намолота.

Работал он хорошо.

Скажу больше: он работал лучше всех, кого я за две жизни брал штурвальным.