Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 1

Первого июня я проснулся оттого, что стало жарко.

Спал я в сенях, на топчане, под простынёй, и к шести простыня была лишняя. Жара пришла за одну ночь: в воскресенье мать ещё ложилась под одеяло и ворчала, что сени выстывают, а в среду с утра в сенях стояло тепло, как в бане через два часа после топки. Пахло сухим деревом, керосином и хлебом.

В щель над дверью било солнце, и в солнце висела пыль.

Я полежал, слушая двор.

Во дворе никого не было — мать ушла на дойку в половине пятого, — но двор всё равно звучал: где-то за огородами орал петух Кузнецовых, у соседей брякала цепь, и совсем далеко, за селом, ровно и глухо шёл трактор по дороге на низкой передаче.

Потом я встал.

Встал одним движением, не думая, и это до сих пор было отдельное удовольствие — которое, как я подозревал, никогда не пройдёт, потому что человек, двадцать лет встававший с кровати в три приёма, такие вещи не забывает.

На столе под полотенцем стояла сковорода.

Картошка со шкварками, четыре яйца, полбанки сметаны, хлеб. Молоко в кринке, накрытое блюдцем. Я сел и съел всё, потом подумал и отрезал ещё хлеба, и намазал его сметаной, и съел и это.

Мать перестала считать, сколько я ем, ещё осенью. Она сказала тогда, что считать бесполезно, потому что я не ем, а пропадаю, и что она за зиму сносила две пары рукавиц, доставая мне из погреба.

Она пришла в восьмом часу.

Пришла, села на табуретку у порога, стянула резиновые сапоги и осталась сидеть — минуты полторы, ничего не делая, просто сидя. Она всегда так делала после утренней дойки, и я всегда это видел, и в первый год не понимал, зачем.

Потом встала и пошла к рукомойнику.

— Съел?

— Съел.

— И сметану съел?

— Съел.

— Ну и правильно.

Она вымыла руки, вытерла их о фартук и посмотрела на пустую сковороду.

— Клавдия вчера спрашивала.

— Чего спрашивала?

— Ничего. Спрашивала.

Я налил себе молока.

Мать взяла с полки миску, поставила, посмотрела на неё и поставила обратно.

— Тебе в июне двадцать три.

— И что?

— Ничего.

Она пошла в горницу, и там что-то стукнуло, и я не пошёл смотреть что, потому что в горнице у неё стоял сундук, а в сундуке лежало всё, что в этом доме имело значение, и лезть туда было не моё дело.

Про Клавдию я к вечеру забыл.

От нашего двора до мастерской шестьсот метров.

Я это знал точно, потому что в первой жизни отмерял шагами, когда думал ставить летом ларёк у поворота, и потом ларёк не поставил, а метраж остался в голове, как остаётся в голове всякая ерунда, которой никогда не найдётся применения.

Шестьсот метров я в то утро шёл сорок минут.

Первой была Сорокина.

Она стояла у своей калитки так, будто стояла там с рассвета — и, скорее всего, стояла, — и вышла на дорогу, как только я поравнялся.

— Петя.

— Здрасьте, баб Дусь.

— Ты вот скажи. — Она взяла меня за рукав. — Грабли чьи?

Война из-за граблей шла с семьдесят девятого года. Я застал её уже в разгаре, и за год так и не выяснил, о каких именно граблях речь, потому что каждая из сторон описывала их по-своему, и по описаниям выходило двое разных граблей.

— Баб Дусь, я не знаю.

— Как не знаешь? Ты грамотный.

— Я грамотный, но я граблей ваших не видел.

— А ты приди посмотри.

— Так их же у вас нету.

— Вот! — Сорокина отпустила мой рукав и подняла палец. — Вот! Нету! А почему нету?

Отвечать было нельзя. Я это уже знал.

Вторым был Матвеич.

Он ехал на своей телеге навстречу, увидел меня метров за пятьдесят, встал и начал говорить прямо оттуда — он вообще всегда начинал говорить раньше, чем подъезжал, и говорил не собеседнику, а в воздух над собеседником.

— Насос! — крикнул он в воздух над моей головой. — Насос, Лыткин! Вакуумный! Ты в феврале что обещал?

— Я обещал в феврале следующем.

— А до февраля они что, руками будут?

— Будут.

— Вот и я говорю!

Он тронул и поехал дальше, вполне удовлетворённый, и до самого поворота ещё что-то говорил в воздух.

Третьим был Гена Пыжов.

Гена возник из-за угла конторы с папкой, в белой рубашке, потный и счастливый, и оказалось, что он меня ищет со вчера.

— Пётр Сергеич! Летопись!

— Какая летопись?

— Трудовой славы. Райком рекомендовал. — Он раскрыл папку. — Оформляем по всем передовикам. Фотография, биография и несколько слов о задачах.

— Каких задачах?

— Ваших.

— У меня задача одна: комбайны к августу.

Гена посмотрел на меня с укоризной и записал: «задачи — комбайны».

Он теперь писал мою фамилию правильно. Он специально сделал паузу и вывел её при мне, буква за буквой, чтобы я видел, и я видел, и не стал ничего говорить, потому что стенгазету с надписью «Лытков», исправленной чернилами по буквам, я вспоминал целый год и каждый раз с удовольствием.

Четвёртым был мужик из Сосновки.

Он стоял у мастерской с карбюратором в руках, замотанным в тряпку, и с таким лицом, с каким стоят в очереди к врачу.

— Ты Лыткин?

— Я.

— Сказали, у вас есть человек.

Он развернул тряпку. Карбюратор был от «Беларуся», и он был мёртвый, и это было видно с трёх метров.

Я объяснил, что мёртвый, и объяснил, почему, и что менять надо иглу и седло, а иглы нет ни у нас, ни у них, ни в «Сельхозтехнике», и что есть один способ, но он поганый и на две недели.

Мужик выслушал и стал заворачивать карбюратор обратно, не торопясь, углом к углу.

— Всё равно спасибо. У нас никто ничего не сказал.

Это была правда, и она мне была приятна, и я эту приятность за собой заметил и решил, что ничего страшного.

А пятой была Клюева.

Она догнала меня уже у самых ворот мастерской, вытирая руки о подол, и я по её лицу понял всё раньше, чем она открыла рот.

— Петь. Ты с моим поговори.

— Тёть Люб.

— Ты поговори. Ты умеешь.

— Я не умею.

— Умеешь! — Она дёрнула подолом, вытирая уже сухие руки. — Со Степаном же поговорил. Он год не пьёт. Год, Петя!

Я стоял и не знал, куда деть руки.

Со Степаном Гуровым я не разговаривал. Со Степаном Гуровым разговаривал Семёныч, один раз и почти без слов: просто взял и стал приходить к нему каждое утро. А потом у Степана появился сын, который собирался бросать школу, и вот это его и держало, а не я.

Объяснять это Клюевой было нельзя.

— Я поговорю, — сказал я.

Она кивнула и пошла назад по улице, быстро, не оглядываясь.

В первой жизни ко мне так начали ходить лет с сорока. Тут начали в двадцать два.

Сомов стоял в дверях мастерской и смотрел на часы.

Часы у него были карманные, на цепочке, доставшиеся от отца, и он их доставал только в тех случаях, когда хотел, чтобы это увидели.

— Наряд в восемь.

— Знаю.

— Двадцать минут девятого.

— Сорок минут шёл.

— Шестьсот метров?

— Шестьсот.

Сомов посмотрел на меня внимательно, и я понял, что он сейчас что-то с этого получит.

— Ну раз ты у нас теперь такой ходячий, — часы ушли обратно в жилетку, — сходишь после обеда в контору за нарядными книжками. Мне их четвёртый месяц не несут.

Николай Фомич никогда ничего не требовал прямо. Он ставил тебя в положение, при котором отказаться было нельзя, и делал это так спокойно, что ты потом ещё и благодарил.

В мастерской было темно и прохладно и стоял тот самый запах, который я в первой жизни двадцать восемь лет держал в конторе искусственно, потому что мне так лучше думалось: солярка, металл, обтирка, немного гари.

Комбайны стояли в дальнем углу, носами к воротам, и на ходу из них не было почти ни одного.

Мишка Загорулько учил Дробота.

Это продолжалось третью неделю и было лучшим, что случалось в мастерской с утра.

Мишка сидел на корточках перед разобранным редуктором, Дробот стоял рядом, и Мишка объяснял. Объяснял он подробно, с руками, с примерами из жизни и с отступлениями, и Дробот слушал.