Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 51

Вечером второго Ерёма пилил плекс.

Он раздобыл кусок фонаря от разбитой машины, толстый, с желтизной по краю, и выпиливал из него рамку под фотокарточку — ту самую, с уголком, которую Валя прислала в октябре. Работал он с ножовочным полотном, обмотанным на конце тряпкой, и сопел так, что было слышно от двери.

— Не то, — объявил он, когда я подсел. — Три угла вышли, а четвёртый косой.

— Так подпили.

— Подпилю — совсем маленькая станет. Тут думать надо.

Барабаш сидел напротив и смотрел на это дело как на фокус. Он у нас был четвёртый день и всему ещё удивлялся.

— Слышь, а из плекса и правда всё точат?

— Всё. Мундштуки, гребёнки, портсигары. — Ерёма отложил ножовку, полез в карман и достал пулю. — А это видал?

Пулю он таскал с августа. Расплющенную в лепёшку, серую, некрасивую, Пахомыч выковырял её тогда стамеской из лонжерона и сунул ему в ладонь, и с тех пор она побывала у каждого в полку, включая повара, а Спиридоныч ещё и попробовал её на зуб.

— Это которая тебя не убила?

— Ага. — Ерёма покатал её по ладони. — На четверть тяги не хватило. Пахомыч мерил.

Он убрал пулю обратно и взялся за ножовку, а Барабаш ещё посидел и спросил, страшно ли, когда так близко. Ерёма ответил, что страшно потом, а тогда некогда, и полез за бумажкой — складывать её вчетверо и прикладывать к своему углу.

Третьего мы с Барабашем взяли первого транспортника.

Погода стояла на редкость: небо чистое, ветер с востока, дымка внизу километрах в двух. Мы вышли на трассу в девять пятнадцать, поднялись на три двести и стали резать коридор поперёк, длинными галсами, туда и обратно. А Барабаш всё норовил прижаться ближе, чем надо, и я его дважды отгонял.

Увидел я их в десять с минутами.

Три штуки, ниже нас на тысячу, гуськом, с небольшим уступом. Гофрированные бока блестели на солнце ребристо, как стиральная доска, и шли они спокойно, ровно, на своих ста восьмидесяти, и никакого прикрытия сверху не было.

— Барабаш, идёшь за мной и не стреляешь. Смотри, откуда бьёт стрелок.

— Понял.

Мы свалились на замыкающего сверху сзади, чуть сбоку, чтобы верхняя точка не доставала.

Стрелок у него всё равно достал — дал длинную, и трасса прошла над кабиной, и я её увидел уже позади. Транспортник вблизи оказался здоровым, тупым и медленным, он рос в кольце быстрее, чем я успевал соображать, и я взял мотор, левый, крайний, и вложил в него всё, что было в двух стволах, метров с двухсот.

Двигатель у него встал сразу, а гореть начал через полминуты.

Он завалился на крыло, потянул вниз с длинным чёрным хвостом, и от него отделились двое, и оба раскрылись.

Два оставшихся высыпали груз и полезли в дымку. Груз шёл вниз на своих парашютах, и парашюты у него были цветные — красные, жёлтые, каждый под своё, чтоб на земле разбирали не глядя — и висело это над снегом нарядно, как на ёлке.

Барабаш на радостях орал в эфир две минуты кряду, и я на него наорал в ответ, а на земле объяснил спокойно, что эфир — не завалинка. Он покраснел и записал что-то в книжечку. Они все первый месяц что-то записывают.

Четвёртого пошёл снег и мело до вечера.

Мы отсидели день у машин, в дежурке, где топили печкой из бензиновой бочки и где Кузьмин учил Барабаша подшивать подворотничок. Пахомыч притащил чинить сапог Захарыча, сипел над ним с дратвой и по третьему заходу рассказывал про кобылу Марту — про то, как она его узнала за сорок вёрст, а председатель сделал вид, что не узнал.

— И чего дальше-то?

— А дальше шило тупое. Дай другое.

Спиридоныч привёз на санях термосы, и меринок стоял, обвешанный инеем по морде, и Патрон сидел рядом с оглоблей и ждал своего. Ерёма спросил, будет ли в воскресенье баня, и Спиридоныч ответил, что баню обещали, но обещали и в прошлое.

После обеда сели в домино.

Играли на щелчки, четверо: Захарыч с Барабашем против нас с Ерёмой, и я за первые три партии получил по лбу семь раз, потому что играл плохо. Захарыч ставил кость с оттяжкой, коротко и сильно, и после каждой своей объявлял, что вот теперь уже всё.

К пятой партии выяснилось, что двойки-пусто нет.

Её искали под столом, потом под нарами, потом Барабаш вытряхнул свою шапку, а Захарыч подозревал всех по очереди и вслух. Нашлась она к вечеру у входа в землянку оружейников, положенная поверх гильз, ровно, длинной стороной к двери.

— Он же не жуёт, — сказал Кузьмин и посмотрел кость на просвет. — Он их складывает. Собирает.

— Зачем?

— А ты у него спроси.

Пахомыч, не поднимая головы от сапога, объявил, что собаки всегда таскают, что у него в тридцать восьмом на автобазе был такой же кобель и что тот носил гайки, и что это значит только то, что кормить надо лучше.

Пётр в домино не играл.

Он сидел с краю на снарядном ящике, привалившись к стене, и раза три за вечер спрашивал у Гуреева, не было ли чего с почтой, и Гуреев все три раза отвечал одно и то же, не отрываясь от своей тетради.

Пятого декабря нас подняли восьмёркой.

С поста ВНОС передали группу транспортников, идущих на восток, и передали поздно, так что набирать высоту пришлось уже на курсе. Облачность стояла рваная, ярусами, между ярусами болталась муть, и солнце из этой мути било косо и неприятно. Левый глаз я закоптил ещё на стоянке.

Их было двенадцать.

Двумя косяками, ниже нас, и над ними, метров на восемьсот выше, ходило прикрытие — шесть «худых», а может, и восемь, я считал дважды и оба раза сбился.

— Первая четвёрка по транспортникам, — Батя вёл сам. — Вторая связывает верх. Голубь, ты выше всех. Пошли.

Мы вошли с превышения, поперёк косяка.

Дальше стало тесно. Транспортники начали расползаться, стрелки у них били все разом, и небо между машинами прошивало короткими белыми нитками, и в этих нитках надо было ещё и выбирать. Я взял ведущего левого косяка, прошёл ему под брюхо и достал снизу-сбоку, он клюнул носом и пошёл вниз, я не стал смотреть куда.

Барабаш держался. Держался он честно, метрах в ста пятидесяти, и на развороте отставал, я слышал по эфиру, как он тянет мотором, догоняя.

Из мути сверху свалилось прикрытие, и стало не до транспортников.

Их работа была простая и правильная: пара сваливается, бьёт с ходу и уходит вверх, за ней вторая, и так по кругу, и на этом круге нас разбирали по одному. Батя развернул свою пару навстречу и поймал одного в лоб, и тот отвернул первым.

Голубь ушёл выше всех и оттуда снял ведомого второй пары, и я видел, как от машины пошли куски по всей длине.

Меня достали на третьем заходе.

Не увидел вовсе, если честно: по правому борту прошло что-то дробное и тупое, как горсть гальки по железу, и капот сразу выбросил белую струю. Не дым. Воздух.

Правую пушку заклинило на следующей же очереди — перекос, знакомая мелкая заминка, после которой ствол молчит.

Я нажал перезарядку.

Она пшикнула и не сработала. Я нажал ещё раз, и ещё, и понял, почему: стрелка на манометре стояла у самого нуля и мелко дрожала. Компрессор качал исправно, только качал он в ту дырку в капоте. На перезарядку такого давления не хватало никак. На выпуск шасси при посадке, если больше ничего не трогать, должно было накопиться.

Значит, правая молчит до земли.

Левую я расстрелял в первом же заходе почти всю и остаток — секунды на полторы — выпустил тут же, по мелькнувшему в мути силуэту, и не попал.

После этого я стал в этой карусели безоружным.

— Кузьмин, ты где? — это Ерёма, звонко и высоко.

— Внизу я, внизу, держись!

Кузьмина отжали двое, и отжали грамотно, вниз и в сторону, и он там крутился и огрызался, и ему было не до ведомого. Ерёма остался один на полутора тысячах, между ярусами, и к нему шли сзади.

Ближе всех был я.

Я свалился на них сверху, вываливаясь из мути, и первый отвернул, потому что не знал, что у меня пусто. Второй не отвернул. Он висел у Ерёмы на хвосте метрах в полутораста и подбирался, и я прошёл над ним так близко, что увидел заклёпки на его фонаре, и он всё-таки отвалил, но очередь дать успел.