Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 42

Я прочёл это Петру вслух, на крыльце.

— Воздушный, — он пожевал губами. — Значит, звезда впереди. Тяжёлая будет на носу.

— Или лёгкая.

— Не бывает таокго.

Мы посидели. За плетнём кто-то опять вёл лошадь — её водили каждый вечер в одно и то же время, и я так и не выяснил, чья она.

— Ты когда уезжаешь?

— Первого.

— А я через три.

— Догонишь еще.

— Ага, — он щёлкнул костяшками. — Слышь, Сокол. Ты там мне место придержи.

— Какое место?

— Да любое. Только рядом.

Первого октября меня выписали, и до полка я добирался двое суток.

Сперва попутной полуторкой до станции. Шофёр вёз бочки с солидолом и всю дорогу рассказывал, как у него в июле свели скат — прямо из-под машины, пока он спал в кабине, — и как он его потом нашёл у соседа по гаражу, и сосед объяснил, что подобрал на дороге. Потом полсуток на станции. Там я съел свой сухой паёк за один присест, а после ходил кругами возле кипятильника и думал только о том, дадут ли в полку ужинать тем, кто прибыл после отбоя.

Новое место было хуже старого.

Ни станицы, ни садов. Разъезд с водокачкой, за разъездом поле под стернёй, за полем балка, и по краю балки — землянки, свежие, с сырыми накатами. Ветер шёл ровный, восточный, без пауз, и к вечеру у меня начало стягивать рубец. На холоде он всегда тянул: будто под кожу продели нитку и потихоньку вытаскивали.

Кондрата я нашёл у капонира, который он же и рыл.

— Здоров, командир.

— Здоров.

Он воткнул лопату, обтёр ладонь о ватник и сунул мне. Ладонь была холодная и мокрая от глины.

— Худой ты стал.

— Кормили так себе.

— Ну это да, — согласился он и полез в карман за махоркой. — А хромаешь чего?

— Хожу я. Хромаю только когда гляжу, что кто-то смотрит.

Ласточка стояла тут же, под сеткой, вымытая, с подновлённым лаком. Первую мою в августе бросили в степи с оторванной плоскостью. Эту пригнали в сентябре, и Кондрат перенёс на неё имя, никого не спросив. Я подошёл и постоял у неё, как стоят у чужой машины. Внутри ничего не шевельнулось, и это было немного обидно.

Сдавали мы старые машины пятого числа.

Приехал за ними приёмщик из учебного полка, воентехник второго ранга с папкой и с таким лицом, будто ему всё это уже надоело в прошлом году. Он ходил вдоль строя ЛаГГов, лазил под плоскости, стучал костяшкой по обшивке и слушал звук.

На Ерёминой машине он застрял надолго.

Ту самую собирали в августе за одну ночь, при трёх коптилках и одной переноске на весь фюзеляж. Пахомыч тогда выковырял из лонжерона пулю и сунул её Ерёме, и Ерёма таскал её с собой и показывал всем, кто ещё не видел.

— Формуляр, — потребовал приёмщик.

— Вот формуляр.

— А тут у вас лонжерон правый.

— Что лонжерон правый?

— Ремонт полевой, накладка. Кто разрешил?

Пахомыч повернулся к нему здоровым ухом и наклонился, чтоб слышать лучше.

— Инженер полка разрешил. Записано у вас в графе шестой, читайте графу шестую. Накладка на клею и на болтах, шесть болтов, я их сам ставил. Она у меня после того ремонта девятнадцать вылетов сделала, и ни одного возврата. Ни одного, слышите? А вы стучите.

— Я по инструкции стучу.

Приёмщик записал что-то в свою бумагу и пошёл дальше, а Пахомыч ещё полчаса объяснял всем встречным про шесть болтов. К обеду он остыл, взял ветошь и пошёл протирать Ерёмину машину, хотя её уже приняли и на борту у неё стоял мелом чужой номер. Драил до самого перегона.

Ерёма при этом присутствовал, но помалкивал.

— Она в школу пойдёт, — объяснил он мне вечером, ни с того ни с сего, у входа в землянку. — Мальчишек катать. Оно и хорошо, чего ей тут. Она уже своё… — он не договорил и стал сворачивать самокрутку, а бумага у него рвалась.

Ласточку увели на другой день. Кондрат вышел смотреть, а я нет.

Новые пригнали восьмого, с утра.

Их было шесть — первая партия, остальные подходили потом, по две-три за раз. Они пришли на посадку одна за другой, и первое, что я приметил — звук. С ЛаГГом ничего общего. У того мотор ныл на высокой ноте, а тут по полю прокатился низкий гул, густой, как будто где-то за балкой везли по камням что-то очень тяжёлое.

Полк высыпал на поле весь. Даже Спиридоныч притащился от кухни и стоял в фартуке, сложив руки под грудью.

Машина была носатая.

Не то что носатая — лобастая. У ЛаГГа вперёд тянулся узкий острый капот, и в коке винта чернело отверстие, откуда била пушка. Тут вместо этого сидела короткая бочка чуть не в полтора метра поперёк, а в бочке звездой — четырнадцать цилиндров в два ряда. Спереди жалюзи, по бортам и снизу выходные створки, и всё это открывалось и закрывалось руками, из кабины.

— Мать честная, — выговорил Ерёма. — Ну и морда.

— Морда что надо, — Кондрат уже лез под плоскость. — Морда тебя от лобовой прикроет. Свинец в мотор пойдёт, а не в тебя.

Плоскости, между прочим, остались прежние — дерево, фанера, лак. Дельта-древесина, всё та же. Новым был мотор, а вокруг мотора всё то же самое, разве что перебрано.

По бумагам машина у нас числилась ЛаГГ-5.

Так и было написано в первых накладных, и Гуреев на политинформации так и говорил — «ЛаГГ-пять», по бумаге. Позже устоялось «Ла-5», и уже к ноябрю никто иначе не называл, а в тот день путались все.

— ЛаГГ, — сказал я, обходя её кругом. — Версия два ноль.

— Чего два ноль? — Ерёма обернулся.

— Ну, вторая. Мотор другой, а планер тот же.

— А-а. — Он покивал с полным пониманием. — Это они серию так пишут, номерами. У нас на «ишаках» в училище тоже: двадцать четвёртый тип, двадцать седьмой тип. Тип, серия, номер. Целая наука.

Перегонщиков было двое, и один из них, старший, капитан по фамилии Чубуков, задержался у нас до вечера, потому что попутного транспорта не было до утра.

Чубуков за войну перегнал столько, что сбился. Он это и не скрывал.

— Считать станешь — сглазишь. «Ишаков» гонял, «яки» гонял в июне под Воронеж, теперь вот эти.

— А какая лучше? — немедленно влез Ерёма.

— Которая долетела.

Ерёма про «яки» сунулся ещё раза три за вечер. У «яка», говорил он, обзор человеческий, а тут за спиной горб и ни черта не видно; и вообще, дескать, соседям дали «яки», а нам эти бочки.

— Соседям дали, — Чубуков грелся у печурки и ел нашу пшёнку так, как едят люди, которые ели её в четырёх полках подряд. — А соседи через полгода на этих летать будут, а вы на «яках». Полк — он не привязан к машине. В сороковом на «чайках» сидели, в сорок первом на «ишаках», нынче вот. Дальше видно будет.

Дома у нас говорили — «на яках».

Я это слышал за тем столом столько раз, что оно у меня лежало в голове готовым доводом: раз «яки» — значит, не он, значит, мимо, значит, можно жить дальше. И вот сидел человек и между двумя ложками пшёнки объяснял мне, что за войну людей пересаживают по три-четыре раза.

Да и говорил ли прадед «Як» — я не помню. Может, «як». Может, «ястребок». У нас дома все кроссовки назывались кедами, до самого конца, и никого это не смущало.

Три дня нас держали на земле.

Инженер полка Заболотный — маленький, лысый, в очках, перемотанных на дужке проволокой, — гонял нас в землянке по мотору, и манера у него была одна: он спрашивал, сам себе отвечал и требовал, чтоб мы это за ним повторили.

— Отчего головки перегреваются? От чего они перегреваются, я спрашиваю? Оттого, что вы, товарищ младший лейтенант, створки зажали и полезли вверх. А вверх идти — смеси меньше, обдува меньше, а работы больше. Понятно объясняю? Нет, непонятно. Соколов, чем регулируется?

— Створками капота.

— Створками. И шагом винта. И наддувом. Три ручки, и все три на левом борту, и все три ваши. Забудете хоть одну — привезёте мне головки, и я вам их покажу.

Давалась мне эта арифметика хуже, чем должна была бы даваться человеку, который в другой жизни сдавал зачёты по двигателям.

Провозные нам дали на УТИ-4. Спарку прислали из запасного полка на неделю — старая, с латаным задним козырьком, и звезда впереди, тем она и хороша: нос закрывает землю точно так же, как закроет на новой. Чубукова Батя упросил остаться инструктором ещё на два дня, и мы возили по кругу: он спереди, я сзади, и наоборот.