Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 23

Комиссию я прошёл в тот же день. Врач попался пожилой, из тыловых, с жёлтыми от табака пальцами; он повертел мне голову к окошку, велел следить за карандашом, а под конец этим же карандашом ткнул в рубец.

— Больно?

— Тянет.

— Тянуть будет долго. Полгода, год. Потом обвыкнешься, забудешь, что он у тебя есть. — Он черкнул в бумаге, подул на перо. — Годен. Летай.

Годен. Я и не сомневался, фельдшер всё сказал наперёд ещё в землянке, а всё равно отпустило, когда услышал.

На стоянке меня встретил Кондрат. Стоял у моей машины, будто и не отходил от неё эти две недели: вылизал, зачехлил и стерёг. Увидел, крякнул, пошёл навстречу, вытирая руки о ветошь. На лицо глянул коротко, мельком — в землянке нагляделся.

— Здоров, командир.

— Здоров.

— Ласточка ждёт. — Он похлопал по борту, как хлопают по крупу. — Гонял через день на прогреве, чтоб не застоялась. Патрубки перебрал. Ленты набиты, третью коробку Клавка сулила, да ей верить…

— Дадут слетать?

— Батя велел облетать, покуда без задания. — Кондрат сунул ветошь в карман, потом вынул и стал перетирать пальцы по одному. — Ты поел бы сперва. Тощий стал, как из плена. Там старшина кашу держит.

Кашу я съел две порции и мог бы третью, да старшина стоял над душой и глядел, как я выскребаю котелок. Лежал в медсанбате со мной ездовой с перебитой ключицей и все две недели рассказывал про кобылу, которая под бомбёжкой не шарахалась, а только уши прижимала. К концу второй недели кобылу знал весь барак.

А вот спал я там по десять часов и просыпался не от лица, а оттого, что затекала рука.

В кабину я лез, как в чужую. А она была та же — та же теснота, та же царапина на приборной доске, тот же дух бензина и нагретой кожи. Я посидел, огладил ручку, поводил ногами по педалям.

Мотор схватился со второго раза. Я вырулил, постоял на полосе, дал газ.

Оторвался чисто, а дальше повёл машину на ощупь: недобирал, перебирал, ловил горизонт заново, как курсант на вывозных. Левый глаз косил, и мир слегка плыл, терял глубину — не так, как в тот день над бугром, когда левого не было вовсе, а всё же плыл.

Первый круг я нарезал осторожно, как салага, и злился на себя за эту осторожность. К третьему тело вспомнило, и я перестал думать руками.

Небо было пустое, без немца и без своих. Я поднялся выше, чем велено, качнул с крыла на крыло, свалил в вираж — пробный, не крутой. Земля косо ушла вниз, встала боком, вернулась.

Потом нашёл внизу одинокую скирду и стал заходить на неё, как на цель. Вот тут и вылезло.

Кольцо прицела я видел прекрасно. А расстояние до скирды — не видел. Раньше оно само ложилось в голову, теперь же я всё недобирал: казалось, вот она, а тянуть было ещё и ещё. На третьем заходе сообразил считать иначе: не глазом мерить, а по тому, как скирда растёт в кольце. Влезла целиком — далеко. Распёрла кольцо — бей. Арифметика для дураков, зато глазу верить не надо.

Сел я с третьего захода, чисто, на три точки. Зарулил.

Кондрат лез на крыло раньше, чем винт встал.

— Ну?

— Летает.

— А ты?

— И я. — Я стянул шлемофон, и мокрые волосы сразу схватило ветром. — Косит левый. Приноровлюсь.

Про скирду я рассказал ему на земле. Кондрат выслушал, поскрёб щетину.

— А ежели он боком пойдёт? В кольцо-то как впишешь, коли размах не тот?

— По длине буду. — Я подумал. — У «худого» длина с размахом почти вровень. Соврёт, да не сильно.

— На войне всё врёт. — Он полез в кабину с отвёрткой и оттуда, глухо: — Прицел подниму на палец, чтоб голову не тянул. Хирург твой руку лёгкую имел, что глаз сберёг. Криво зашил, а сберёг.

К оружейникам я зашёл сам, без дела. Клава набивала ленту, и патроны шли у неё сквозь пальцы, как семечки. На щеке у неё с того налёта осталась своя метка, короткая и стянутая.

— Гляди-ка, — она подняла голову. — Меченый вернулся. Теперь нас двое. Держи ленту-то, чего стоишь.

Мы набили две коробки, и всё это время она костерила старшину, который третью неделю не даёт ветоши.

К вечеру собрались у крайнего капонира. Ерёма прилип ко мне ещё с утра и к темноте не отставал. На лицо моё он в первый час поглядывал украдкой, а потом обвык.

— Больно было? — спросил он тихо, когда сели.

— Больно.

— А зашивали — терпел?

— Куда деваться.

Он помолчал, поскрёб затылок и выпалил, будто в воду головой:

— А тебе идёт.

— Чего мне идёт?

— Ну это. — Он повёл рукой у своего лица. — Рубец. Ты раньше гладкий был, а теперь — как из кино. Девки на такое падкие, я читал.

— Много ты про девок читал.

— Я в Куйбышев пишу, — важно ответил он и покраснел до ушей. — Мне Валя отписала, спрашивает, живой ли ты. Я ей рассказал, как ты «раму» снял.

— Про меня-то зачем.

— А чтоб видала, с какими людьми служу. — Он полез в карман, достал сложенный вчетверо листок, подержал и убрал обратно. — Я ей стих переписал. Помнишь, ты давал — «жди меня». Она пишет, до слёз пробрало. Спрашивает, кто сочинил. Я говорю — Симонов, поэт, из газеты.

— Правильно говоришь.

— А ещё «Землянку» переписал, только слова подзабыл. У Лукина сверялся, а он тоже не все помнит, спорили. — Ерёма фыркнул. — Он говорит: «до тебя мне дойти нелегко». А я помню — «доползти». Как правильно?

— «Дойти», — я вспомнил, как мать напевала это на кухне, не глядя ни на кого, за посудой. — «А до смерти четыре шага».

— Во! Я ж ему говорил. Перепишу заново.

Я полез в карман и достал пластину. Оргстекло было с чужого «мессера», подобранное ещё летом; гребёнку из него я точил урывками и всё бросал, а в медсанбате доточил — руки требовали дела. Вышло криво: зубья разной ширины, один выкрошился совсем.

— На. Отошлёшь своей.

Ерёма взял, повертел, посмотрел сквозь неё на закат.

— Это ж… — Он задохнулся. — Это ж покупное!

— Это ж кривое.

— Да ты гляди, как светится! — Гребёнку он держал двумя пальцами, на весу, боясь дышать. — Слышь, Сокол, а я скажу, что сам сделал?

— Скажи.

— Не, вру. Скажу, что товарищ подарил. Она про товарища и так уж знает.

Лукин, услыхав своё имя, подтянулся с гармонью и сел с краю. «Землянку» вести не стал — светло ещё, — повёл что-то тихое, без слов, для рук. Пальцы у него после ремонта были в масле по самые костяшки, и мехи он трогал осторожно, чтоб не запачкать.

Про новенького мне рассказал Кузьмин.

Он подсел позже, когда стемнело, кинул на землю чехол, лёг, закинув руки за голову.

— К нам пополнение, слыхал? Лётчик перевёлся, из-под Воронежа. В третье звено, к Захарычу.

— Что за лётчик?

— Воронов фамилия. Пётр. — Кузьмин зевнул во весь рот. — Молодой, а языкастый — страсть. Полдня всего у нас, а уж со всеми переговорил, всех обошёл, всем себя показал. Летал, говорит, славно. Сбитых имеет. Может, врёт, может, и нет.

Меня будто под ложечку ткнули.

Я лежал, глядел в звёзды и ждал, пока отпустит. Дурь, конечно. Вороновых по стране — что Ивановых: в каждой области по деревне, а в деревне полсотни. И Петров столько же, каждый третий Петро. Совпало — и совпало.

А мой в сорок втором ещё сапоги в училище топтал.

Это я знал твёрдо, потому что слышал сто раз. Отец на каждое девятое мая поднимался с рюмкой и говорил одно и то же, слово в слово, будто по бумажке: три года прадед провоевал, с сорок третьего, и Кубань, и Кубань, и опять Кубань. Про Кубань в семье помнили все — даже я, который старался не запоминать. И машина у него была не эта: «яки», отец говорил, «яки». А тут Дон, станица, «лагг». Время не то, и место не то. И род не тот: наши по той линии тамбовские, из-под Моршанска, а этот воронежский.

Спрашивать было не о чем и не у кого. Полезешь с расспросами — сам себя и объясняй потом, откуда интерес.

— Спишь, что ль? — Кузьмин повернул голову.

— Слушаю.

— Он тебя уже поминал, между прочим. Слыхал про самородка, который «раму» снял и с изрезанной мордой летает. Интересовался. — Кузьмин усмехнулся в темноте. — Языком поводил: поглядим, мол, на вашего героя. Так что готовься, тебя тут расписали.