Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 21

Первую пару немец прислал под полдень.

Пара «худых» вывалилась с юга, из-под самого солнца. Голубь их углядел первым, качнул крыльями, повёл нас наперерез. Разошлись, отпугнули, немец в драку не полез — попробовал, куснул и ушёл, оценивал. Так они и делали в те дни: пощупают, посчитают, а после навалятся всерьёз. Мы вернулись на круг. Я думал — вот и всё, повисим да пойдём домой.

А они пришли всерьёз через полчаса.

Не пара — четвёрка, а следом ещё, и все сверху, с превышением, из солнца, как обещал Голубь. Завертелось. Небо разлетелось на куски, и в каждом куске кто-то дрался. Я держался Голубя, стерёг ему хвост, крутил головой до боли в шее. Один заход, другой. Голубь отогнал пару от пехоты, я прикрыл, мы полезли вверх, добрали высоту, свалились обратно. Всё как учили.

Внизу под нами шла работа злая и тесная. «Худые» лезли за пехотой: свалиться, ударить по окопам, по свежей глине, где копошились люди, и вверх, к своим. Мы вклинивались, отпугивали, оттаскивали их от бугра, и всякий раз это стоило высоты, а высоту ЛаГГ выцарапывал обратно тяжело, с кряхтеньем. Раз я поймал одного на выходе, дал короткую, не попал, но тот шарахнулся и бросил заход. Голубь метнулся к Кузьмину, которого зажимали двое, и отогнал.

На развороте мы с Голубем раздвинулись — так бывает, когда обоим надо крутить в разные стороны, чтоб через миг снова сойтись. Я довернул на «худого», что заходил на наших снизу, поймал его в прицел и повёл, примеряясь. Азарт толкнул: догнать, дожать. И на этот доворот, на одну секунду, я забыл про верх.

Тень легла поперёк света. Я её не увидел, а почуял кожей, и было уже поздно; рванул ручку — не успел.

По кабине хлестнуло так, что показалось, будто разорвало саму машину. Фонарь передо мной лопнул изнутри и брызнул веером колючей крошки. Плекс, обломок рамы, что-то ещё — всё это прошло по лицу наотмашь, наискось, слева направо и вниз. В пробитую дыру рвануло встречным воздухом, завыло, понесло по кабине сорванную карту и всякую бумажную дрянь из-под сиденья.

Боли сперва не было. Был тупой толчок, будто ладонью с размаху хлестнули по щеке, и следом тепло. Тёплое поползло, залило левый глаз густо и разом, и левым я перестал видеть — красная муть, и всё. Провёл перчаткой. Кровь.

Потом ожгло надбровье и потянуло наискось через переносицу, вниз по щеке, длинной жгучей полосой, будто провели по лицу калёной проволокой. Я мотнул головой, сбрасывая красное с ресниц правого.

Машину повело. Мотор ещё тянул, но кашлял с перебоем, поймал что-то — осколок ли, пулю — разбираться было некогда. Приборы плыли и двоились, потому что одним глазом мир делается плоский, без глубины. Я тянул ручку одной рукой, другой возил по лицу, чтоб правому осталось хоть что-то, и не сразу разобрал, что ору в маску без слов.

— Сокол! — Голубь, резко, откуда-то сверху. — Сокол, отвечай! Что с тобой?!

— Лицо… — выдавил я. — По фонарю дало. Кровь, глаз… левым не вижу.

В эфире стало тихо. На секунду, может, на две.

— Слушай меня. — Голос у него сел и выровнялся, стал тем самым, что бывал в худую минуту. — Слушай и делай. Домой пойдём. Держи машину и не рыпайся. Не дёргай. Правым видишь?

— Вижу. Мутно.

— Хватит и правого. Держи горизонт по мне. Я слева пойду, чуть выше. Гляди на меня одним, куда я — туда и ты. Понял?

— Понял.

— Пошли. Тихонько.

И повёл.

«Довернул чуть. Так. Держи. Дон под тобой, слева. Не гляди вниз, гляди на меня. Крен убери, задираешь. Так. Молодец. Идём». Голос шёл ровно и тягуче, без пауз, и я цеплялся за серую спину впереди и вёл машину следом. Левая сторона лица горела и текла, кровь набиралась в углу рта, я слизывал её, солёную, и снова размазывал перчаткой по скуле, чтоб не залило правый.

Мотор терял обороты и снова хватал. Что там побито, я не знал и боялся одного — заглохнет над рекой, посередине, и всё.

— Тянет? — спросил Голубь.

— Кашляет.

— Дотянет. Ты его не насилуй, обороты сбавь. Планируй. Нам не рекорд ставить, нам до поля дойти. Вон уже наш берег. Видишь берег?

— Вижу.

— Вот и держи на него.

Дон прошёл подо мной, а я и не заметил — глядел только на Голубя, и это было к лучшему. Показалось поле, ближе нашего аэродрома, первое ровное за передовой, куда садятся такие вот, битые, кому до дома не дотянуть.

— Садись здесь. Не гоношись, до аэродрома не тяни. Прямо перед собой, по полю. Ноги не выпускай, на брюхо. С одним глазом ноги не поставишь, пропашешь — и хорошо. Понял? На брюхо.

— На брюхо.

— Я над тобой. Пошёл.

Одним глазом высоты не видно совсем. Земля есть, а далеко она или вот она — не разберёшь, и мерить нечем, кроме травы: покуда трава мазня, ещё высоко, а как проступили отдельные былки — пора. Я вёл вниз по этой траве, ждал, когда она проступит, и в какой-то миг подобрал ручку и задрал нос.

Машина провалилась, ударилась брюхом и поволоклась, пропахивая борозду. Мотнуло вбок, тряхнуло, в глазу полыхнуло от удара по надбровью, и всё встало. Стало слышно, как тикает остывающий мотор и как звенит в ушах.

Я сидел, не разжимая рук на ручке, и глядел правым в то, что осталось от фонаря: паутина трещин, дыра с рваным краем, зубья плекса по нему. Над полем низко прошёл Голубь, качнул крыльями, зашёл ещё раз и потянул за реку — горючего у него было в обрез.

Привязные я отстегнул не с первого раза, пальцы не слушались. Фонарь заклинило, я толкнул его плечом, перевалился через борт на крыло, сполз на землю и сел прямо в свою борозду, зажав лицо ладонью. Меж пальцев текло. Так и сидел, покуда не подбежали.

Бежали от траншеи долго — мне так показалось. Пехота, санитар с сумкой. Совали флягу, спрашивали, я не разбирал. Санитар отнял мою руку от лица, глянул и полез за бинтом, не тратя слов. Мотал споро и туго, наискось, через бровь, через переносицу, через щёку — так, как легло ранение. Левый глаз замотал вовсе.

— Цел, — сказал он про глаз. — Кровищи много, а глаз целый. Веко зацепило, бровь пропороло до кости. Везучий ты, слышь. Чуть ниже — и всё.

Полуторка нашлась не сразу. Везла к передовой ящики, обратно шла порожняком, и меня положили в кузов на солому, поверх которой валялась чья-то мокрая шинель. Шофёр попался немолодой, в замасленной пилотке, и всю дорогу разговаривал с машиной: ругал её за левую рессору, тут же за эту рессору оправдывался перед кем-то невидимым и обещал, что как только найдёт ключ на двадцать два, так всё и сделает. Ключ у него взял некий Митька из автороты ещё под Валуйками и не отдал. Митьку он помянул трижды, и с каждым разом всё подробнее, и выходило, что война кончится, а ключ не вернётся.

Я лежал, смотрел одним глазом в высокое чистое небо, то самое, что с утра любил, и считал ухабы, чтоб не думать. Каждый ухаб отдавал в лицо. На третьем десятке я сбился и стал дышать, как учили на кафедре перед высотными: вдох на четыре, задержать, выдох длинный вдвое. Помогало не то чтоб сильно, зато занимало голову.

Медсанбат стоял в балке, под масксетью — брезент, а не хата, как наша полковая санчасть. Пахло карболкой, йодом и кровью, которой много и которая уже не свежая. Раненых нанесли столько, что носилки лежали рядами прямо на земле, и между ними ходили санитары и решали, кого вперёд, кто подождёт, а кому уже некуда спешить. Везли не одних лётчиков — пехоту, танкистов, сапёров, кого хочешь; жали крепко, и битых прибывало.

Меня определили не сразу. Глаз цел, кровь остановлена, потерпит. Я сидел у входа в перевязочную на ящике из-под патронов, держал повязку и глядел одним глазом, как вносят и выносят. Кого-то пронесли под простынёй, и санитар шёл за носилками ровным шагом. Я отвёл глаз. Насмотрелся ещё в тот, первый налёт, когда таскал раненых в щель; тут было то же самое, только гуще и без перерыва.

Сидел и думал не о том, о чём стоило бы. В голове с самой полуторки вертелось слово «пенициллин». Когда его сюда привезли — в сорок третьем, в сорок четвёртом — я не помнил, потому что на той лекции благополучно спал, а спрашивать было не у кого и незачем. Тут были красный стрептоцид да сульфидин, и считали их поштучно.