Княжна из трущоб. Пропавшая наследница (СИ) - Вергина Рина - Страница 20

— Надо было вчера папильотки накрутить, — пробормотала она себе под нос.

— И тогда я бы не смогла нормально спать, — отмахнулась я.

Причёску она укладывала больше часа. Локоны у висков, гладкие пряди по бокам, сложный узел на затылке и вплетённые жемчужные нити.

Дом тем временем жил своей отдельной лихорадочной жизнью.

Из кухни тянуло горячим сахаром и корицей. Повар с самого утра колдовал над пирожными. Из лучшей кондитерской на Кузнецком мосту доставили огромный торт, украшенный сахарными розами, но Николай Петрович распорядился, чтобы и своих сладостей было вдоволь. На парадном столе должны были стоять буженина, заливная рыба, расстегаи, холодные закуски и непременно фирменный пирог с грибами.

На кухне жарили, парили, пекли — запахи стояли такие, что у меня слюнки текли.

После обеда меня оставили ненадолго в покое. Я полулежала на постели, листала «Московские ведомости». Взяла себе за привычку проглядывать новости каждое утро — и про Россию, и про Европу. Боялась ляпнуть на каком-нибудь светском разговоре что-то, чему ещё только предстоит случиться.

Я как раз дочитывала заметку о строительстве новой железнодорожной линии, когда в комнату заглянула Дуняша. С хитрым видом и чинно подала конверт.

— Это уже третье, барышня. От Михаила Егоровича. Ну и настырный, чертяка.

Я взяла конверт.

— Коли Николай Петрович узнают, — добавила Дуняша, — шибко недовольны будут.

Да, об этом я догадывалась. Первое письмо пришло официально — я открыла его при дедушке и зачитала вслух. Михаил сообщал, что краска на ткани, которую я окрашивала, себя оправдала. Вернул образец, который я и продемонстрировала.

А вот второе письмо он передал с нарочным. И прежде попало оно в руки Дуняши. Внутри лежал засушенный василёк и короткая записка. Михаил просил простить ему эту вольность и писал, что цветок напомнил ему мои глаза. Что вспоминает нашу встречу. И что хотел бы знать, думаю ли я о нём хоть изредка.

Дуняша спросила, будет ли ответ. Я подумала и черкнула пару вежливых строк. Сама не понимала, как ко всему этому относится. Безусловно было приятно внимание. Да и Михаил мне нравился. Но разве у нас может быть будущее?

Теперь — третье письмо.

Я разорвала печать. Мне на колени выпал сложенный листок. Развернула. Там оказались стихи. Немного наивные. Про неразделенную любовь.

— Ответ будете писать, барышня? — спросила Дуняша. — Или спровадить мне посыльного?

Я помолчала. Подумала.

— Передай на словах… — я запнулась, потом добавила: — Что я тронута.

— Эх, как бы Николай Петрович не узнали. У Елизаветы Николаевны так же роман с вашим батюшкой начинался, — немного сварливо проговорила Дуняша.

— Зато она вышла замуж по любви, — перебила я. — А не за какого-нибудь надменного графа, которому есть дело только до себя.

К вечеру наконец-то пришло время надевать платье.

Дуняша подала мне корсет и началась пытка. Я затаила дыхание, пока она затягивала шнуровку.

— Не дышите, барышня. Ещё чуть-чуть.

— Я уже не дышу, — простонала я.

Потом — длинная юбка с кринолином, потом — платье.

Я взглянула в зеркало и ахнула.

Тёмно-синий шёлк платья мягко переливался в свете ламп. Открытые плечи подчёркивали тонкую шею. В ушах поблёскивали сапфировые серьги — подарок дедушки.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая молодая женщина.

— Вы сегодня прекрасны, барышня, — прошептала Дуняша.

Я не узнавала себя.

Княжна Оболенская… самая настоящая. Разве я могла такое представить, когда торговала пирожками на площади?

— Пора, барышня. Гости уже съезжаются.

Я взяла веер, повела плечами и вышла в гостиную.

Я вышла в гостиную, стараясь держать спину прямо, как учила мадам Лежене.

В первый момент я конечно же растерялась при виде московской знати, приехавшей познакомиться с наследницей рода Оболенских. Дамы все в шелках и кружевах, а мужчины в мундирах и фраках. Блеск брильянтов и жемчугов соперничал со светом свечей. Воздух дрожал от голосов, шуршания юбок и звона бокалов.

Но стоило мне показаться на пороге как разговоры стихли. Все взгляды устремились на меня.

— Ксения, — раздался рядом голос дедушки.

Лакей подвез коляску и князем и поставил рядом со мной. Дедушка взял меня за руку.

— Ты так похожа на мать, — тихо сказал он, и в его голосе мне послышалась горечь. — Та же стать, те же глаза… Елизавета в молодости выглядела точь-в-точь.

Я не знала, что ответить, поэтому просто пожала его пальцы.

— Пойдём, — сказал дедушка. — Пора представить тебя гостям.

Он называл имена, титулы, фамилии. Я улыбалась, старалась запомнить хоть кого-нибудь, но лица сливались в один пёстрый поток.

— Княгиня Дашкова… Графиня Шереметева… Полковник князь Вяземский…

Я кивала, говорила «очень приятно» и чувствовала на себе любопытные, оценивающие, иногда недобрые взгляды.

Я сжимала веер и улыбалась.

— Граф Андрей Павлович Головин! — объявил дворецкий, и в зале снова стало тише.

Я подняла глаза.

Граф вошёл неторопливо, с лёгкой, чуть надменной улыбкой. Фрак на нем сидел безупречно, а держался он как человека, которому не нужно никому ничего доказывать.

Он поклонился дедушке, потом перевёл взгляд на меня.

— Ксения Алексеевна, позвольте поздравить вас с этим вечером.

— Благодарю, Андрей Павлович.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом он спокойно переключился на разговор с кем-то из соседей, а я перевела дыхание заметив, как сильно стиснула веер. Рядом с графом я всегда себя чувствовала неуютно. Так, словно занимаю чужое место.

Спустя полчаса всех пригласили к столу. И конечно же судьба в лице Николая Петровича распорядилась так, что моё место оказалось рядом с графом.

Стол ломился от яств. Буженина, заливная рыба, расстегаи, икра — всё это великолепие стояло на белоснежной скатерти. А вот столовых приборов не счесть! Слева, справа, сверху… Я растерянно моргнула, стараясь не подать виду.

«Сначала внешняя вилка, потом внутренняя», — всплыли уроки мадам Лежене. — «Десертные лежат сверху, ложка для супа — справа…»

Когда подали первую перемену — тонкие ломтики заливной рыбы с хреном — я на мгновение замерла.

Искоса поглядела на графа.

Тот словно заметил мой взгляд. Не поворачивая головы, спокойно взял рыбную вилку — крайнюю слева. И только потом чуть покосился в мою сторону.

Я взяла ту же вилку. Почти небрежно. Словно так и собиралась сделать.

Разговор за столом сначала шёл о театральном сезоне, потом плавно перетёк на указ о казённых крестьянах.

— Вся эта суета с реформами ни к чему хорошему не приведёт, — произнёс кто-то через несколько мест. — Мужик к воле не готов. Дай ему сейчас волю — сопьётся и землю забросит.

Несколько голосов одобрительно загудели.

Андрей Павлович молчал, но молчал как-то весомо, будто просто ещё не счёл нужным высказаться.

— А вы что думаете, Андрей Павлович? — спросила дама напротив.

Он отложил нож.

— Думаю, что вопрос непростой. Спешка здесь опасна. Слишком многое завязано на существующем порядке. Прежде чем что-то менять, нужна система. Иначе выйдет хуже, чем было.

Я поставила бокал.

— Мне кажется, крепостное право отменят. И довольно скоро.

За столом стало чуть тише.

— Это неизбежно, — продолжала я спокойно, — не потому что мужик к воле готов или не готов. А потому что так дальше нельзя. Человек не может принадлежать другому человеку - это противоречит и здравому смыслу.

Пауза получилась неловкой, и я мысленно себя отругала, что не сдержалась.

— Это весьма... смелые суждения для барышни, — произнёс кто-то с лёгкой улыбкой.

Граф внимательно посмотрел на меня. Так, словно не ожидал, что я вообще осмелюсь рот открыть и произнести что-то толкового.