Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 37

— Ты прав, эти бурные страсти не для таких нежных юношей, как ты, — он свернул нотный лист трубочкой и постучал им по ладони левой руки. — Таки твой сценический образ предполагает петь «Взвейтесь кострами синие ночи», желательно с горном в руках или барабаном на пузе. Хотя нет — барабан таки лучше убрать.

— Почему? — удивился я.

— Вова плакать будет, придется ему отдать, — и дядя Ёся скорчил такую уморительную рожицу, передразнив нашего любителя барабанов, что я невольно расхохотался. — Коля, если еще что-то есть в том запасном шкафу памяти, который находится в твоей голове, таки открывай и доставай. Сейчас сразу запишем.

Я задумался… И вдруг вспомнил еще одну песню, написанную в две тысячи девятнадцатом году. Я ее исполнял как-то на концерте в нашем клубе, уже будучи на пенсии — просто попросили выступить.

Начал напевать, но дверь в кухню отворилась и, слегка нагнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошел Вова.

— Я пить хочу, — сообщил он нам.

Прошел к бачку с водой, открыл крышку и зачерпнул полный ковшик. Дядя Ёся посмотрел на Вову, потом на меня и выдал:

— Скрипка слишком изящна для такой бодрой мелодии. Эту песню надо исполнять хором, под гармошку, баяны, а в нашем случае под аккордеон. Ни очень к месту будут барабаны.

— Барабаны⁈ — тут же возбудился Вова, разобрав по движению губ знакомое слово. — Я сейчас принесу!

— Ой-вэй, Вова, иди спать, — покачал головой Иосиф Самуилович. — Все порядочные люди уже спят. Если мы сейчас начнем барабанить, то эти порядочные люди сразу забудут о том, что они таки порядочные и вспомнят все плохие слова, которые они когда-нибудь слышали. И я нисколько даже не сомневаюсь, что они скажут все эти слова по нашему адресу. Завтра в автобусе, пока будем ехать, отрепетируем.

Вова пробурчал что-то, зевнул и ушел.

— Ты тоже иди, Коля, — дядя Ёся расправил перед собой ноты, — я посижу еще немного, запишу.

Я не стал спорить, продел руку сквозь ремень аккордеона и тоже вышел из кухни. Улегся в кровать, натянул ватное одеяло до самых глаз, но заснуть получилось не сразу. Завтра едем в родной город настоящего Коли Шестакова…

Получится ли у меня кого-то узнать? Да и остался кто-то из тех, с кем был знаком Коля, в живых? И сам город… Я в своей прошлой жизни часто бывал в Нарофоминске, там жили родители моей Валентины. Тесть в это время на фронте, а вот мать в городе, она пережила немецкую оккупацию. Она рассказывала, что успела уехать в Москву буквально в последний момент, и вернулась весной. Моя жена родилась уже после войны, в пятьдесят шестом году…

С такими мыслями, наконец. Задремал. Сквозь сон слышал, как в комнату вернулся дядя Ёся, что-то уронил, потом шарил рукой по полу, видимо, собирая рассыпавшиеся ноты. Укладывался он долго, потом под ним скрипела панцирная сетка кровати, но скоро он заснул, тихо похрапывая.

Впервые за все время что я провел здесь, в сорок первом году, мне приснился сон.

Снилась бабушка Коли Шестакова, её лицо было размытым, сквозь него проступали черты моей покойной матери. Потом вдруг увидел Валентину — в шинели и со снайперской винтовкой за плечами. Во сне я почему-то называл свою супругу, оставшуюся в другом времени, Тамарой…

Утром, наскоро позавтракав, я пошел в Главполитуправление. Иосиф Самуилович догнал меня, когда я был уже на улице Фрунзе.

— Дядя Ёся, а вы тут как? — удивился, увидев его.

— Неужели я оставлю тебя одного перед этими акулами, которые кушают малолетних неопытных юношей и ни разу не подавились? Таки хорошие песни они тоже кушают, запрещая все, что им непонятно, — Иосиф Самуилович вздохнул. — Вот всю жизнь удивляюсь некоторым категориям людей, — философски заметил он. — Если тебе непонятно, таки разве трудно сообразить, что это ты сам дурак? Нет же, это песня плохая, или книга, или картина. В старые времена люди честнее были, они просто жгли культуру на кострах. А сейчас что делают? Сейчас вытаскивают из себя все дерьмо, что отложилось в душе и сердце, и с умным видом льют его на творца. Что за времена… — в голосе старого еврея звучала такая горечь, такое разочарование жизнью, что я невольно вздохнул вместе с ним — в унисон.

И подумал, что действительно язык у дяди Ёси без костей, и как он еще с такими высказываниями вообще на свободе? Любой донос — и примут меры. Люди куда серьезнее него пострадали от репрессий.

Совещание Главреперткома в том же здании, где располагалось Политуправление. Мы сначала зашли к Корзунову.

— Отлично, — сказал он и, посмотрев на меня, вдруг нахмурился:

— У меня такое чувство, что я сейчас ягненка к волкам поведу. Коля, ты бриться уже начал или еще нет?

Я машинально потер подбородок, на котором росли жидкие волоски. Назвать их бородой язык бы не повернулся, да и не заметно было — белые, редкие.

В кабинете Главреперткома нас уже ждали. Стол буквой «Т», портреты на стенах, стеллажи с документами вдоль стен — обычный чиновничий кабинет. Увидев нас, со своего места тут же встала дама в коричневом, которая доставала меня в общежитии.

— Ну наконец-то соизволили появиться, — заметила она едким, как уксус, голосом. — из-за ваших выходок пришлось побеспокоить начальника, потому что решить вопрос и принять меры без Ивана Алексеевича Бурмистенко мы не правомерны.

Бурмистренко, начальник Главреперткома, сидел за главным столом. У него была внешность киношного молодого активиста, из тех, что организовывали первые колхозы. И вместо строгого пиджака, белой рубашки и галстука ему больше бы подошла ситцевая рубаха и фуражка. Убрать из этого кабинета куда-нибудь на поле зрелой пшеницы, а там хоть фильм снимай.

— Как я уже устал от этих склок, — начал он вместо приветствия. — Война идет, вы работаете всего неделю, а на вас уже жалобы поступают. Причем в письменном виде.

Он поднял исписанный лист бумаги, потряс им и бросил обратно на стол.

Корзунов ответил сразу же:

— И вам всем здравствуйте, — сказал он.

Прошел к столу, со стуком отодвинул стул, сел.

— Присаживайтесь, — пригласил он нас и тут же посмотрел на Ивана Алексеевича, спросив его:

— Так в чем суть доноса?

— Ну зачем вы так грубо? — поморщился Бурмистенко. — Не доноса, а сигнала о нарушении. Здесь неравнодушный человек сказал, что вы вчера вечером пели чужую песню. И не чью-нибудь, а самого Леонида Осиповича Утесова!

— Вы таки арестовываете всех, кто на улицах поет песни нашего дорогого Лёни? Вот иду я, предположим на минуточку, по улице Горького и пою: «Легко на сердце от песни веселой» — и в этом случае нарушаю? — дядя Ёся обвел членов комиссии таким невинным взглядом, что тетка в коричневом не выдержала и возмутилась:

— Если вы поете как простой гражданин, то да, имеете право петь без разрешения Главреперткома. Но если вы поете как член агитбригады, то без разрешения нельзя! Так ведь, товарищ Бурмистенко?

Начальник потер рукой глаза и ничего не ответил.

— Я не могу понять сути ваших претензий, — Корзунов начинал злиться. — Бригада только что вернулась из Калинина, с благодарностью от командующего фронта генерала Конева. С большим успехом выступили перед бойцами Красной Армии и жителями города. В чем сложности?

— В словах песен, которые они исполняют, — снова оживилась коричневая чиновница. — Вот например: «Я уезжаю воевать за всю Отчизну и за Русь», — зачитала она. — Объясните, почему здесь вы упоминаете только РСФСР? А остальные республики не нуждаются в защите? Почему в ваших песнях не отражена вся многонациональность Советского Союза?

— Как это не отражена? А песня «Парень хороший, как тебя зовут?», — тут же парировал Иосиф Самуилович.

Дама в коричневом костюме открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Дверь распахнулась и широко шагая, в кабинет буквально ворвался Леонид Утесов.

— Здравствуйте! — воскликнул он и, увидев Иосифа Самуиловича, который поднялся ему на встречу, рассмеялся: — И ты, старый плут с Привоза, тут. Что, снимают скальп за музыку? Или скрипку неправильно настроил товарищу начальнику Главреперткома?