Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 24

Я подошел к Зинаиде Ованесовне, сел рядом, обнял ее за плечи.

Слов не было и я просто напел:

— Жил да был сынок у мамы, славный маленький буян, любопытный и упрямый и весёлый мальчуган. То он влезет на окошко, то на улицу уйдёт, то штурмует храбро кошку, то синяк себе набьёт. Взбудоражит целый дом, всё поставит кверху дном. Говорила часто мама,

Наблюдая за сынком…

Тут Зинаида Ованесовна перестала плакать и запела — тихо, но очень чувственно:

— Ах, малыш, малыш, ты опять шалишь, ты опять шалишь, мой малыш! Вот попробуй, поди, за тобой уследи, ах, какой ты бедовый, малыш!

Я улыбнулся и продолжил песню:

— Пролетели за годами быстрокрылые года. Бравый лётчик в гости к маме приезжает иногда.

«Представительный мужчина», — говорит о нём народ, — и с трудом уж мама сыну до петлицы достаёт.

Вошел Иосиф Самуилович и, услышав, как мы с Зинаидой поем песню Клавдии Шульженко, взял гитару. Подошел к нам, перебирая гитарные струны, и подхватил:

— Поднимает мать сынок на руках под потолок. В этих случаях бывает голос мамы очень строг…

И снова Зинаида Ованесовна:

— Ах, малыш, малыш! Ты опять шалишь, ты опять шалишь, мой малыш! Забываешь, что мать не умеет летать! Ах, какой ты бедовый, малыш!..

Мы переглянулись с Иосифом Самуиловичем и дальше запели дуэтом:

— Летний день — такой чудесный, зноем дышит синева… На Тушинском поле тесно — здесь сегодня вся Москва. Прихотливые узоры в небе чертит самолёт… Приковал к себе все взоры… Люди шепчут: «Кто пилот?»

Зинаида Ованесовна пропела:

— Мама думает: «Ой, ой, ну конечно — это мой. Сколько раз его просила: не летай вниз головой»…

Зоя, отвернувшись к окну, утирала слезы. Она старалась делать это незаметно, но я видел, как она украдкой подносила руку к глазам.

— Вот мой Ашотик таким был. Маленьким был. А все говорил, что у него крылья вырастут. Что он в небе летать будет, — Зинаида Ованесовна еще раз посмотрела на фото, убрала карточку и сказала:

— Все, хватит. Мой сын жив!

Иногда я сомневаюсь, что Вова у нас глухой — именно этот момент он выбрал, чтобы ударить в оркестровые тарелки.

Зинаида Ованесовна рассмеялась.

— Жизнь продолжается, — сказала она. — Что-то я впала в уныние, а это плохо действует на всех. Вера пропадает…

— Таки да, уныние — самое дорогое оружие дьявола, — как-то отрешенно произнес Иосиф Самуилович. — Притчу вспомнил. Дьявол продавал свое оружие. Украшенный драгоценными камнями меч ненависти, шикарный таки для любого еврейского ювелира кинжал злости, сделанное из золота шило зависти. И так скромно в конце лежит деревянный ножичек, и написано: «Уныние». А цена… Я таки имею вам сказать, что цена была заоблачной, как будто тот дьявол был еврейской национальности. Но когда его спросили, а почему так дорого, он ответил, что когда к праведнику не с чем подобраться, он использует уныние. Как только человек унывает, он открыт для всего спектра грехов. Таки не нужно терять надежду, дорогая вы наша Зиночка.

— Я вас тоже люблю, — ответила Зинаида Ованесовна и, обняв нас с Ёсей, прижала к себе. — Родные вы мои!

Мы действительно сроднились за эти дни. Понимали друг друга с полуслова. Кроме Вовы. Тот понимал с полпинка. Но с ним, как с ребенком — ласково, разжевывая, порой показывая на пальцах. Порой до подзатыльника доходило.

— Не обижайте его, он хороший! — часто сердито произносила Зоя, когда я или дядя Ёся ругались на Вову за гром, грохот или ранний подъем с оркестровыми тарелками.

А Зинаида Ованесовна старалась положить ему в миску побольше каши или отрезать кусок побольше. Я тоже часто отдавал Вове свою порцию, видел, что ему не хватает — он был большим и еды ему требовалось куда больше, чем всем нам, вместе взятым. Посмотрев на это какое-то время, Иосиф Самуилович покачал головой и — как уж ему удалось, не знаю, — выбил еще один паек.

— Нет, я таки не понимаю всех этих расчетов. Во мне росту метр пятьдесят, весу пятьдесят килограммов. Было. До войны. А посмотрите-таки на Вову? Он же напоминает гиппопотама из Московского зоопарка! Я так и сказал: вы что, таки хотите мне сказать, что паек у мартышки и гиппопотама составляет одинаковое количество граммов? Я задавал этот вопрос в институте питания, и они пошли мне навстречу. У них разработано более двадцати пяти категорий планов питания — в зависимости от конституции сложения, веса и роста. И это только не считая лечебных планов! Я как только сказал, что вырос наш Вова аж на высоту два метра восемнадцать сантиметров, а весит сто двадцать килограммов, и это еще непонятно, сколько весил он до войны… Таки мне сразу пошли навстречу. Особенно, после того, как Сева… товарищ Каганов… лично приказал.

Во всем его монологе ключевыми были слова «товарищ Каганов лично приказал», но говорить дядя Ёся любил, и мы слушали его, не перебивая.

А Вова кушал — так, что за ушами трещало.

Перемены начались с сообщения Совинформбюро. Девятого декабря, еще с вечера Корзунов заехал к нам.

— Включайте радио. Завтра будет важное сообщение, — сразу с порога огорошил нас. — И завтра готовьтесь в дорогу. В Москве у вам больше концертов не будет.

Нормально так мотивировал — мы всю ночь не могли уснуть, ждали. Десятого уже были собраны вещи и дядя Ёся провел инструктаж.

— Это таки НЗ, — сказал он, раздавая нам по мешочку высушенной хлебной закваски. — Достаточно одной горстки, чтобы получить питание на целый день, — он посмотрел на Вову и добавил, четко артикулируя:

— Берешь щепотку и кушаешь. Тебе больше нельзя, у тебя горсть — как у моей тети Софы половник. Но только когда совсем кушать нечего будет. Ты понял меня, Вова?

— Понял, — улыбнулся Вова и тут же закинул горсть высушенных дрожжей в рот.

— Ой-вэй, на кого я таки трачу слова и продукты? — покачал седой головой старый еврей и забрал у Вовы мешочек с сушеной закваской. — Захочешь поесть — иди ко мне. Я тебя накормлю. Если жив буду.

— Ага! — улыбнулся Вова. — Будешь жив, дядя Ёся. Как же иначе я без еды?

Я заржал — самым натуральным образом, как лошадь. Нормально дядя Ёся себе телохранителя обеспечил!

А в восемь утра заговорило радио. Торжественный, ликующий голос Левитана разорвал тишину комнате.

— Внимание, внимание! Говорит Москва! Последний час! Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы! Шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув потив западного фронта тринадцать танковых и тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий начали генеральное наступление на Москву. Шестого декабря тысяча девятьсот сорок первого года войска нашего западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок, — здесь голос Левитана поднялся до крешендо. — В результате этого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери. После перехода в наступление с шестого по десятое декабря частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов. Теперь уже несомненно хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском!

Сообщение длилось две минуты, но я за эти две минуты заново родился. Хотя, казалось бы, в который раз? Зойка обнимала Вову, Зинаида Ованесовна дядю Ёсю. Я выбежал на улицу. Людей, не смотря на ранний час, было много. Люди обнимали друг друга. Плакали. И я тоже плакал.

И совершенно не стеснялся этого.

Мы отстояли Москву!

Отъезд нашей агитбригады был назначен на завтра. Куда именно мы поедем давать концерты, пока не сообщили. Вообще на линии фронта выступать нам еще не приходилось. Как себя поведут мои друзья? Как будет чувствовать себя Зоя? Она в госпитале плакала каждый день, я видел — над каждым раненым. Такие девочки лечат котиков и спасают собак, в мое время люди с большой душой и тонкими нервами чаще всего идут в волонтеры или работают в приютах для животных. Они делают мир чуть-чуть лучше, пусть по немногу, но — каждый день. Это у них лучики добра, которые они посылают всему миру. А здесь…