Зверь в моем замке (СИ) - Торн Элейн - Страница 19

На ноги — кожаные сапожки на меху, стоптанные, но ещё крепкие, с тупыми носами и завязками у щиколоток. И, наконец, шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи в два оборота, — тот самый, что она когда-то хотела отдать Эйнару, но передумала: ему нужнее был платок.

Погода стояла самая что ни на есть осенняя — холодная, промозглая, пробирающая до костей. С моря дул пронизывающий северный ветер, от которого слёзы наворачивались на глаза, а кожа становилась шершавой, как наждак. Он нёс с собой запах соли, гниющих водорослей и далёкого снега, который где-то там, за Седым Хребтом, уже лёг на вершины. Небо висело низко — тяжёлое, серое, как старое олово, и лишь у горизонта светлело узкой полоской, словно обещая, что за тучами ещё живо солнце.

Двор замка размок от дождей. Земля чавкала под ногами, в колеях от телег стояла мутная вода, а чахлая трава, что росла вдоль стен, полегла и пожелтела. Чайки кричали над скалами пронзительно и жалобно, и ветер трепал их белые перья, заставляя птиц то и дело срываться с места и перелетать на новые уступы.

Но Лианна почти не замечала холода. Она вдохнула полной грудью — глубоко, жадно, — и впервые за неделю почувствовала, что живёт. Воздух был колючим, как можжевельник, и пьянил, как молодое вино. Мир за стенами замка оставался всё тем же — серым, мокрым, продуваемым всеми ветрами, — но теперь он казался ей другим. Более ярким. Более живым. Как будто кто-то снял с её глаз мутную пелену. И она знала имя того, кто это сделал.

Кайла она нашла у старой скамьи в парке — единственном уголке Вороньего Гнезда, который ещё можно было назвать красивым. Когда-то здесь цвели розы, посаженные леди Элинорой, но теперь кусты одичали, и лишь несколько поздних бутонов ещё цеплялись за колючие ветки, бледно-розовые на фоне серого камня. Скамья стояла под старым раскидистым дубом, чьи листья уже облетели, оставив голые ветви чертить небо, как трещины на старом пергаменте. Кайл сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на облака, но, заслышав шаги, тут же вскочил.

— Лианна! — Он осёкся, словно сам испугался, что назвал её так просто, без титула. — Тебе уже можно гулять? Лекарь разрешил?

— Разрешил, — улыбнулась она, усаживаясь рядом. — Сказал, свежий воздух полезен. А я подумала: когда ещё выпадет случай съесть пирожки на скамейке?

Она извлекла из складок плаща небольшой свёрток — два пирожка с мясной начинкой, ещё тёплых, украденных на кухне. Один протянула Кайлу, второй оставила себе. Кайл принял угощение с таким видом, словно ему вручили королевскую награду, и осторожно откусил кусочек.

— Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Лучше, чем в конюшне.

— В конюшне ты ешь сено? — поддела она.

— Почти. — Кайл усмехнулся. — Солёную кашу и чёрствый хлеб. Но я не жалуюсь. Конюхам вообще-то не положены пирожки.

— А друзьям леди — положены, — ответила Лианна.

Кайл покраснел и уткнулся в пирожок. Они сидели молча, слушая, как ветер шуршит палой листвой, и это молчание было уютным — не таким, как в подземелье, но по-своему тёплым, привычным, как старое одеяло. Лианна думала о том, как странно: с Кайлом ей было спокойно. Надёжно. Как за каменной стеной. А с Эйнаром — по-другому. С ним сердце билось быстрее, и мир становился ярче, и каждый звук, каждый запах, каждый взгляд имели значение.

— Ты сегодня какая-то... другая, — заметил Кайл, доев пирожок и вытирая руки о штаны. — Я бы сказал — счастливая. Но боюсь ошибиться.

— Не ошибаешься, — ответила Лианна, глядя на голые ветви дуба. — Я просто рада, что выздоровела. И что могу гулять. И что... — она запнулась, подбирая слова, — ...что ты рядом.

Кайл улыбнулся — широко, искренне, той самой мальчишеской улыбкой, которую Лианна помнила с детства. Он ничего не ответил, но его пальцы, лежавшие на скамье, чуть сдвинулись ближе к её руке. Почти коснулись. Почти. Лианна сделала вид, что не заметила.

Они просидели в парке до сумерек. Говорили о пустяках: о новой лошади, которую привели с востока, о том, что Изольда опять ссорилась с поварихой, о том, что Седрик проиграл в кости и теперь злой как собака. Лианна смеялась, слушая его рассказы, и чувствовала, как день катится к закату — медленно, но неумолимо.

Когда первые тени легли на дорожки парка, она поднялась.

— Мне пора, — сказала она.

— Я провожу, — предложил Кайл.

— Не надо. — Она коснулась его плеча. — Спасибо за компанию. И за пирожки... то есть, за то, что съел со мной пирожки.

— Всегда пожалуйста, — ответил он и вдруг добавил, серьёзно: — Ты, если что... если нужно будет что-то — любое, — ты только скажи. Я всё сделаю.

Лианна кивнула. Ей хотелось сказать ему, что он — её лучший друг. Что она ценит его больше, чем кого-либо в этом замке. Но слова, как всегда, застряли в горле. Она просто улыбнулась и пошла к замку, чувствуя спиной его взгляд.

А вечером, когда Эльза заварила ей отвар и ушла, Лианна осталась одна в спальне. Она сидела у камина, расчёсывая волосы, и ждала. За окном темнело. Луна ещё не взошла, но звёзды уже проклюнулись на небе. И где-то внизу, в подземелье, он тоже ждал. Или, может быть, уже крался по тёмным коридорам — бесшумный, как тень, и опасный, как зверь, которого она приручила.

Он придёт. И боялась этого. И хотела этого больше всего на свете.

Вечером, когда за окнами сгустились сумерки и ветер затянул свою бесконечную осеннюю песню, Эльза принесла ужин. Поднос был уставлен тарелками: миска густой похлёбки, ломоть ржаного хлеба, горшочек печёных яблок с мёдом. Лианна сидела в постели, опираясь на подушки, и смотрела на всё это с таким аппетитом, какого не испытывала уже неделю. Но ей нужно было больше.

— Эльза, — сказала она, когда служанка уже собралась уходить, — принеси ещё. Побольше.

— Побольше? — Эльза удивлённо приподняла бровь. — Вы же ещё вчера едва ложку держали.

— Вот именно! — Лианна кивнула с самым честным видом. — Я после болезни всегда хочу есть. Много есть. Мяса, овощей, сладкого. Вдруг ночью проснусь голодной? Ты же не хочешь, чтобы я шла на кухню сама, больная, по холодным коридорам...

— Нет-нет, ни в коем случае! — Эльза всплеснула руками. — Я принесу. Сейчас.

И она принесла. Ещё кусок холодной говядины, завёрнутый в промасленную бумагу. Горшочек тушёной моркови с луком, приправленной тимьяном. Два ломтя сладкого пирога с орехами и мёдом, которые повариха пекла для леди Изольды, но Лианна решила, что мачеха обойдётся. Сыр. Яблоки. И кувшин травяного отвара — горячего, дымящегося, пахнущего мятой и душицей.

— Вот, — сказала Эльза, водружая всё это на столик у кровати. — Теперь вам хватит до утра. И даже до следующего утра. Если проголодаетесь — не вставайте, всё рядом.

— Спасибо, Эльза, — улыбнулась Лианна. — Ты моя спасительница.

Служанка фыркнула, но было видно, что ей приятно. Она поправила одеяло, подбросила дров в камин и ушла, пожелав госпоже спокойной ночи.

Лианна подождала, пока шаги затихнут в коридоре. Потом откинула одеяло, встала, умылась из кувшина, расчесала волосы и заплела их в свободную косу — чтобы не мешали. Переоделась в чистую сорочку и тёплый халат. И легла в постель, но свечу тушить не стала.

Она лежала и смотрела на огонь. Сердце колотилось так, что было слышно в тишине. Она ждала. Минуты тянулись, как часы. За окном ветер гнал облака, и луна то выглядывала, то пряталась, заливая комнату серебром. Лианна уже начала бояться, что он не придёт, — когда услышала лёгкий шорох у окна.

Она села в постели. Занавеска колыхнулась, и в комнату бесшумно скользнула тень. Тень, которая оказалась вовсе не тенью, а Эйнаром.

Лианна замерла. Она не могла отвести от него глаз.

Он был... другим. Перед ней стоял не грязный, взъерошенный мальчик из подземелья, а юноша, словно сошедший со страниц старинных легенд. Он нашёл купальни для слуг — видимо, те, что в подвале, у прачечной, — и смыл с себя всю грязь, всю копоть, всю пыль долгих месяцев заточения. Его белые волосы, отмытые до блеска, ещё были влажными и лежали на плечах тяжёлой, блестящей косой, как расплавленное серебро. Отдельные пряди, выбившиеся из причёски, падали на лицо — чистое, без единого пятнышка, с чёткими, резкими чертами, которые она раньше только угадывала под слоем грязи. Высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия рта. И глаза — те самые голубые глаза, но теперь они казались ещё ярче, ещё глубже, как северное небо после грозы.