Душегуб - Коробов Борис - Страница 18

Маленький импульс сорвался с кончиков пальцев, невидимый, беззвучный, похожий на круги от брошенного в воду камня. Только вода здесь была — сам воздух, стены, пространство между атомами. Давид прислушался.

Импульс коснулся двери квартиры напротив — той, где предположительно жил Артур, — и просочился внутрь, как вода сквозь песок.

Пусто.

Не просто отсутствие движения. Отсутствие присутствия. Там не было тепла человеческого тела, не было электрического гула мыслей, не было даже отголоска дыхания. Воздух стоял нетронутый, плотный, как в комнате, которую давно не открывали. Как будто никто не заходил сюда минимум несколько дней.

Вторая дверь — квартира Мехмеда.

Тоже пусто.

Но иначе. Здесь пустота была свежей. Воздух ещё хранил слабый, почти стёршийся отпечаток тепла — кто-то ушёл недавно. Остывающий след, как брошенная постель. В холодильнике тихо гудел компрессор, на подоконнике сохло забытое растение — жизнь теплилась, но без человека. Импульс вернулся к Давиду, принеся последний фрагмент: запах. В этой квартире пахло чем-то пряным, восточным — кардамон или корица, — и ещё едва уловимо жизнью. Жилой дух. Но жильца не было.

Давид открыл глаза. Картинка сложилась мгновенно, как эхолокационная карта, вспыхнувшая и погасшая перед внутренним взором. Обе квартиры — пустые оболочки. Ни дыхания, ни мысли, ни биения сердца. Он кивнул самому себе и достал из кармана отмычку.

Он бы очень хотел вскрыть квартиру Артура и осмотреть её сантиметр за сантиметром — чутьё подсказывало, что именно там скрыты ответы. Но времени оставалось мало. Часы тикали где-то на периферии сознания, неумолимые, как метроном.

Выбор нужно было делать быстро.

Замок, старый, но качественный, сдался через тридцать секунд с глухим щелчком.

Давид замер на пороге, впуская в себя воздух квартиры.

— Я внутри, — сообщил он Диларе. — Никого.

— Что видишь?

Воздух был неподвижным и затхлым, пах пылью, старой бумагой, запустением и парафином. Ничего человеческого. Ни запаха еды, пота, жизни.

Он стоял в гостиной. Всё было безупречно расставлено по линеечке. Книги в стеллаже, отсортированные по алфавиту, диван с идеально заправленными подушками. Слишком идеально. Словно здесь не жили, а собирали музейный экспонат под названием «Нормальная жизнь».

Он двинулся дальше. Спальня была продолжением того же абсурда: аккуратно застеленная кровать, пустой ночной столик. Ни одной личной вещи. Ни фотографий, безделушек, следов привычек. Это была маскировка, доведённая до совершенства.

— Тут никто не живёт. Квартира — маскировка.

И тут его взгляд упал на книжный шкаф. Массивный, дубовый, от стены до потолка. Вроде бы ничего особенного. Он провёл рукой по корешкам книг. Классика, философия, история. Всё в идеальном порядке. Но внимание привлёк след на полу, будто этот шкаф двигали вдоль стены.

Его сигилы, до этого молчавшие, вдруг издали лёгкое, едва ощутимое жжение. Не сигнал тревоги, а тихое предупреждение. Здесь.

Сбоку от шкафа он увидел маленькую щель, будто шкаф не был вплотную придвинут к стене. Давид надавил на шкаф, и тот отъехал, открыв перед Давидом маленькую комнатку.

— Дилара, — тихо позвал Давид.

— Слушаю.

— Тут есть на что взглянуть. Кажется, мы нашли клад.

На полках стояли ряды стеклянных банок. В мутном растворе плавало то, что когда-то было частями живых людей. Сердца, печень, почки. И на отдельной полке — меньшие сосуды, с тем, что людьми стать не успело. Алтарь из тёмного, почти чёрного камня был испещрён желобками, сходившимися в единую точку. Это был не склеп. Это была мастерская. Конвейер по переработке жизни во что-то иное.

А сигилы тем временем вспыхнули. Уже не щипками, а ровным, тревожным жжением, словно всё его тело стало детектором, улавливающим исходящую оттуда древнюю, чужеродную энергию, вплетённую в саму материю этого места. Теперь Давид точно знал: кинжал из обсидиана был здесь, и Мехмед им пользовался.

Давид фотографировал каждую деталь этого маленького кошмара, что открылся перед ним, попутно описывая всё Диларе. Жгучее желание действовать гнало его вперёд, а пальцы чуть дрожали от ярости и отвращения.

Давид в последний раз окинул взглядом потайную комнату.

— Возвращаюсь, — тихо доложил он в наушник; его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

Он стёр следы своего присутствия с выверенной, холодной точностью. Прикрыл потайную комнату, вернув шкаф на место. Он был призраком, который пришёл, увидел и должен был бесследно исчезнуть.

Дверь квартиры Мехмеда закрылась за ним с тихим щелчком. Лестничная площадка была пуста. Только далёкий детский плач и гул города за стенами. Каждый его нерв был натянут. Он спустился вниз, не ощущая под ногами ступеней. Весь мир сузился до образов, запечатлённых в памяти и на экране телефона.

Дверь «Тойоты» открылась, и он грузно рухнул на сиденье. Запах смерти, въевшийся в одежду, казалось, заполнил салон. Дилара не заводила мотор. Она смотрела на него, и в её глазах он прочитал не ожидание, а… знание. Тяжёлое, неприятное знание.

— У нас всё, — выдохнул он, глядя в лобовое стекло. — Всё, чтобы начать охоту. Ритуальный алтарь. Органы в банках. Зародыши. — Давид протянул ей телефон со снимками.

Он ждал от неё той же ярости, того же немого согласия, что кипело в нём. Но Дилара лишь бросила короткий взгляд на экран и отложила телефон.

— Голиаф приказал возвращаться в штаб. Немедленно, — её голос был ровным, почти механическим.

Слова не находили отклика в его сознании. Они были слишком абсурдны.

— Что? — Давид повернулся к ней, не веря своим ушам. — Возвращаться? Сейчас? Мы только нашли его логово! У нас есть доказательства! А если Артур заодно с ним? Если он тоже часть этого всего? Нужно прислать группу…

— Приказ есть приказ, Волколак, — Дилара резко повернулась к нему. В её глазах не было сочувствия, лишь стальная уверенность. Она завела двигатель, и её голос заглушил его возражения. — Мы уходим. Сейчас.

Внутри у Давида что-то сломалось. Это была не просто досада. Это была горькая, унизительная обида. Пока он дышал этим адом, пока его чутьё кричало, что они на верном пути, его уже отозвали. Словно непослушного ребёнка, который зашёл слишком далеко.

«Тойота» рванула с места, отбрасывая его к сиденью. Давид смотрел в боковое стекло, на уплывающий тёмный подъезд. Они были так близко. Они держали в руках нить, ведущую к сердцу тьмы. А теперь им приказали бросить её. И самое страшное было в том, что где-то в глубине души он понимал: для машины под названием «Конгрегация» он был всего лишь винтиком. И винтикам не пристало иметь свои обиды.

Все те же близнецы в костюмах сопровождали их от входа и до самого лифта. Те же близнецы спустились с ними на четвёртый уровень. Когда двери лифта открылись, Давид и Дилара молча шагнули внутрь и прошли до кабинета, в котором скоро изменится жизнь Давида.

На стене кабинета Голиафа висела карта мира. На ней — точки, метки, ленты, свитки. Сотни нитей, и все они сходились к центру — к человеку, сидевшему за столом. Его широкие плечи будто раздвигали пространство. Голиаф выглядел уставшим, но внимательным. Рядом стоял Аэрис.

— Докладывайте, — голос Голиафа был ровным, как поверхность гроба.

Давид выложил телефон со снимками на стол. Он говорил чётко, без эмоций, перечисляя факты: потайная комната, алтарь, банки, органы, зародыши, энергетический след, возможно, совпадающий с обсидиановым клинком. Он ждал всплеска, реакции, приказа, действия.

Реакции не последовало.

Вместо этого Аэрис, не глядя на шокирующие снимки, пододвинул телефон к себе и отложил в сторону.

— Материалы приобщим к делу. Работа проделана хорошая.

«Приобщим к делу». Словно он нашёл потерянную папку, а не логово сатаниста.

— Достопочтенный, — голос Давида прозвучал хрипло. — У нас есть адрес. Мы знаем, кто он. Мы…

— Для тебя есть новое дело, — перебил Голиаф.

Три слова. Три удара молота по наковальне. Голос Голиафа не повысился ни на полтона, но воздух в кабинете будто стал тяжелее, заставив Давида сгорбиться. Голиаф не спорил, не объяснял, не оправдывался — он просто закрыл тему, как захлопывают крышку гроба.