Душегуб - Коробов Борис - Страница 15

Ситник ждал у двери — в тёмной куртке поверх халата.

— Давид. Дилара, — коротко кивнул он. — Проходите. Всё готово.

Они молча прошли за ним внутрь. Тяжёлые шаги глухо отзывались в коридоре. С каждым метром воздух становился плотнее, а запах дезинфекции чувствовался ещё сильнее.

— У одного из наших коллег сегодня день рождения, поэтому все ушли пораньше, — сказал Ситник, открывая массивную дверь. — Мы тут одни. — В его голосе прозвучала не зависть, а горькая ирония. Он остался с мёртвыми, пока живые праздновали. Возможно, ему было с ними проще.

Они оказались в бело-сером помещении с ярким потолочным светом. Холодная тишина. И тело на металлическом столе, укрытое простынёй до груди. Маргарита Асланова.

— Утром её наконец заберут, а похороны пройдут днём. Я очень рад, что она покинет это место.

— А она симпатичная, — заметила Дилара. Фраза прозвучала слишком громко в гробовой тишине морга, будто брошенный смерти вызов, но Давид заметил, как она на секунду сжала кулак, пряча его в карман куртки.

— Она была ещё жива, когда над ней сотворили это. — Ситник откинул простыню, открыв две зияющие дыры на груди и животе. — Я в своей работе видел вещи и похуже, но мне не по себе, когда я нахожусь рядом с ней. Нет никаких следов борьбы. Под ногтями не обнаружено никаких частиц чужой ДНК. И это пугает, — добавил Ситник, сделав шаг назад. — Будто она добровольно на это пошла.

Под ярким светом ламп края ран на груди Маргариты не просто зияли. Давиду казалось, что они слегка подёргивались, будто жили своей собственной жизнью. Ситник смотрел на это с профессиональным бесстрастием, но его пальцы нервно теребили край халата.

Давид приложил руку к телу Маргариты в попытке что-то почувствовать.

Сперва — только холод мёртвой плоти. А затем — толчок. Сигилы на руках отозвались резким, пронзительным покалыванием, тем самым, что исходил от обсидианового клинка.

А потом его накрыло.

Запах ударил в ноздри — густой, сладковато-металлический, с примесью горького миндаля. Морг исчез. Под пальцами — не холодная кожа покойницы, а ледяной мрамор алтаря, прожигающий спину. Её спину. Он чувствовал то, что чувствовала она: холод входил в кости, вытесняя всё человеческое, оставляя только пустоту.

Мурашки побежали по его коже. Он ощутил прикосновения рук, и разум стал растворяться, уступая место тому, что пробивалось сквозь всё это. Волне силы — древней, как камни под городом, голодной, как пропасть между звёздами. Она взывала не к разуму, а к инстинкту, к самой сути жизни.

Давид отдёрнул руку. Резко. Как от раскалённой плиты. В лёгкие хлынул ледяной воздух морга — отрезвляющий, пахнущий формалином, а не миндалём. Он тяжело дышал, глядя на тело Маргариты, но всё ещё видя перед собой тень кинжала.

Вот оно. Тот же отпечаток. Та же древняя, бездушная ярость — и под ней, страшнее самой ярости, любовь. Жертва не сопротивлялась, потому что была не жертвой, а приношением. Добровольным. Желанным. Она приняла смерть как высший акт преданности, и клинок вошёл в неё как в возлюбленную.

— Давид? — голос Дилары пробился сквозь остатки наваждения. В её тоне звучала тревога.

Он не ответил сразу. Посмотрел на свои пальцы — они слегка дрожали, и сигилы на коже всё ещё слабо светились, остывая. Затем перевёл взгляд на лицо Маргариты. Теперь он знал. Не просто видел — прочувствовал каждой клеткой.

«Мы с тобой совсем не знакомы, но я должен поймать того, кто сделал это с тобой. Только теперь я не уверен — ловить его или бежать от него». Вслух он этого не сказал.

— Ситник, спасибо за проделанную работу. На этом у нас всё. — Давид кивнул и направился к выходу.

— Что ты там увидел?

Они ехали в тишине. Сумерки давно уступили место ночи, и город за окном медленно затихал. Свет фар выхватывал из темноты мокрый асфальт, редких прохожих, вывески круглосуточных магазинов. Давид сидел с телефоном в руке, но экран был чёрным — как и его мысли. Дилара, не сводя глаз с дороги, протянула ему пачку мятных леденцов. Без слов, без взгляда. Он взял один. Это был их ритуал — делиться мятой после встречи со смертью, чтобы перебить её привкус.

Уже будучи в квартире, Давид сел на край дивана и открыл ноутбук, чтобы связаться по зашифрованной сети с Голиафом. На экране появилась чёрно-белая эмблема: крест со скрещёнными мечом и оливковой ветвью, с черепом в центре, — и через несколько секунд на экране появился сам Голиаф.

— Слушаю.

Дилара встала за спиной напарника, сложив руки на груди. Давид рассказал о сегодняшнем дне и проделанной работе.

— Принято. Продолжайте следовать плану. — Связь оборвалась. Экран погас. Давид закрыл ноутбук, откинулся на спинку дивана и потёр виски.

— Устал, волчонок? — Дилара подошла сзади и стала массировать ему плечи. Её пальцы впивались в зажатые мышцы его плеч, и это было невыносимо приятно. Словно она вытягивала из него всю усталость, весь стресс, всю накопленную ярость. И именно поэтому он дёрнулся и ушёл — испугался не её, а того, как отчаянно ему хотелось расслабиться, позволить ей это сделать.

За окном светился город — красивый, равнодушный. В нём кто-то смеялся, кто-то целовался, кто-то умирал. А они, как всегда, были в тени — между следами, которые невозможно заметить, и криками, которые никто не услышит. Где-то там, в этой паутине огней, прятался тот, кто превратил смерть в ритуал. Давид почти физически чувствовал его присутствие — огромное, древнее, наблюдающее. Как паук в центре своей паутины, ощущающий вибрацию от попавшейся мухи.

— Я налью нам выпить, — сказал Давид и прошёл на кухню. Идеальный напиток для их расследования — горький, с привкусом одиночества и несбывшихся надежд. И всё же он налил два стакана. Потому что даже такую горечь легче пить, если кто-то разделяет её с тобой.

— Только не эту дрянь, которую ты называешь коньяком! — крикнула ему вслед Дилара. — Я хочу дожить до утра.

Из кухни раздался тихий, хриплый смех Давида. Впервые за день. Звук был таким же редким и хрупким, как солнечный луч в морге. И они оба замерли, боясь спугнуть это мимолётное перемирие с тьмой, что ждала их каждый день.

Давид шёл по кладбищу с букетом из двадцати гвоздик мимо группы людей, стоявших полукругом у свежевырытой могилы Маргариты. Проходя мимо, он замедлил шаг, надеясь что-нибудь почувствовать. Хотя бы знакомый запах, хотя бы жжение сигил. Всё это время Дилара напевала в наушник какую-то надоедливую детскую песенку. Каждые два такта, без перерыва. Это царапало нервы сильнее, чем скрежет вилки о тарелку. Он сжимал кулаки, пытаясь отсечь этот звук, пробиться сквозь него к тихим шёпотам смерти, которые искал.

Давид поднялся на небольшой холм и остановился у незнакомой ему могилы, делая вид, что пришёл навестить давно умершего родственника; положив цветы на могилу, сел на лавочку рядом. Отсюда он сможет наблюдать за процессией.

Вот привезли гроб. Его несли шесть человек во главе с Русланом. Всё как на обычных похоронах: плачущие родственники, последние слова прощания, кому-то, как всегда, становится плохо. Гроб опустили в могилу, и земля заскрипела под лопатами. Давид вглядывался в лицо каждого, пока у него в висках не начинало стучать. Он ловил себя на том, что задерживает дыхание в паузах между тактами дурацкой мелодии Дилары, словно в тишине мог услышать шелест чужих мыслей.

Дилара всё ещё напевала мелодию.

— Дилара, — позвал её тихо Давид.

— Да, волчонок, — мягко отозвалась она.

— Замолчи.

— Хм.

Когда могила была зарыта, люди стали расходиться. Остался только Руслан, и Давид начал спускаться, делая небольшой крюк и заходя ему за спину. Подойдя ближе, он скользнул взглядом по Руслану: у того слегка дрожали плечи. Было понятно, что он плачет. Давид остановился на расстоянии, следя за скорбящим, ожидая любого знака. Руслан повернулся и вздрогнул, увидев Давида.

— Ох… Простите, — тихо произнёс он. — Простите, я… был на могиле близкого человека… и потом увидел вас… хотел просто… выразить соболезнования.