То-Рек. Охотник (СИ) - "Катэр Вэй" - Страница 4

И самая большая проблема — время. Найти материал, обработать его, сконструировать, обучиться самому, научить остальных. В лучшем случае уйдёт месяц. А его, скорее всего, нет.

Если тот дым был человеческим, и чужаки пойдут в нашу сторону — что вполне вероятно, раз мы тоже дымим, — то примерно через дня четыре они будут здесь.

И что я могу сделать за четыре дня?

Была бы нефть… но её нету. Была бы сера — сделал бы порох. Калийная селитра и уголь — не проблема, белый налёт я видел и знал, где взять. Вопрос: где взять серу? Горячих источников тут не наблюдаю, есть ли где-то поблизости затухшие вулканы — понятия не имею. Зато в достатке смолы на деревьях.

Помню, в детстве баловались — делали канифоль, толкли её и швыряли в огонь. Вспышка — и счастья полные штаны.

Пока я размышлял, накормил птицу, спустился к ручью, насобирал хорошую охапку дров, разжёг костёр и установил на обжиг наши глиняные изделия. Посмотрел на всё это, почесал затылок и пошёл собирать камни. Обложил костёр булыжниками, обмазал глиной.

Херня, конечно, но пока и так пойдёт.

По-хорошему нужна нормальная печь, с тягой и нагнетанием воздуха.

Пока собирал дрова, нашёл отличную крепкую ветку с интересным изгибом — из неё получится прекрасный посох.

Идея фикс, что поделать.

Нашёл и собрал смолу. Отыскал подходящий дрын, в котором выдолбил углубление при помощи двух камней, и собрал собственный каменный топор, а то рубил ветки просто осколком булыжника. Набрал гибких тонких побегов для плетения. Срубил несколько молоденьких деревьев для копий, примитивного лука и стрел и при помощи Вела притащил к ручью увесистый валежник. Ободрал кору, выдолбил небольшую ямку на стволе и сложил в неё горящие угли.

Пусть тлеет понемногу.

— Зачем это? — спросил Вел, пыхтя от натуги, когда мы тащили через бурелом полутораметровый огрызок бревна.

— Будет хорошая большая чаша.

Ну а как мне ему ещё объяснить, что я хочу сделать из этого некое подобие корыта?

— Зачем? — он явно не понял и про чашу.

— НАдА… — просто ответил я и посмотрел на него в упор: мол, заткнись и неси.

Вел недовольно фыркнул, но отстал с расспросами. Правда, не надолго.

— А для чего ты глиной очаг мажешь? А зачем очаг тут делаешь? Почему надо эти красивые вещи духу огня отдавать? — это он возмущался, когда горшки, плошки и кружки на обжиг закладывал.

Иногда приходила Нэра, смотрела, что мы делаем. Барк долго наблюдал за нашей с Велом вознёй. С периодичностью между своей работой подбегали и двойняшки. Они тоже тыкали пальцами, задавали вопросы, донимая то меня, то Рыжего.

Так и прошёл день. Я и не заметил, как село солнце. Руки горели огнём, ноги ныли, а спина материлась на все лады. И это мне двенадцать лет.

Ну и хлипкий же ты, То-Рек…

Вел вон выглядел вполне себе бодрым. Вроде бы. Я же занёс в пещеру последнюю охапку будущих копий и рухнул на свою подстилку. А в голове всё крутились и крутились мысли о том, как защитить племя от нежданных гостей. Как ни крутил, понимал, что дать им отпор мы физически не сможем. Но… напугать до усрачки — это можно.

С этими мыслями и уснул.

Проснулся от едва слышного шороха.

Нэра?

Наверное, опять поднялась раньше всех и возится по хозяйству. Я приоткрыл один глаз…

Темно. Хоть глаз выколи.

Только шорох никуда не исчез. Наоборот, к нему добавилось какое-то тихое, размеренное чавканье. Кто-то совершенно бессовестно что-то жрал.

Сон как рукой сняло. Я медленно приподнялся на локте, стараясь не разбудить остальных.

Так… Стоп…

Нэра спала рядом, крепко прижимая к себе близнецов. Значит, не она.

Шуршание доносилось из глубины пещеры. Со стороны кладовой. Точнее… со стороны ямы с мёдом.

Вот же…

Все копья у стены — очень «умное» решение, когда среди ночи к тебе в дом забирается какая-то тварь.

Камней под рукой тоже не оказалось. Зато был нож — я так и уснул, не снимая его с пояса.

Тихо-тихо, стараясь не произвести ни звука, потянулся к рукояти и плавно вытянул клинок. Какая-то скотина нагло пожирала наш мёд.

Ну, падла…

Я крался на звук чавканья, как никогда в жизни, по полной используя науку Рыжего о тихом шаге: пятку не ставить, перекатываться с носка, не задевать сухие ветки.

Шуршание затихло. Чавканье тоже. Я замер. От волнения адреналин подскочил, и сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышал не только я, но и тот, кто жрёт наши припасы.

Несколько долгих секунд ничего не происходило. Я таращился в темноту и понимал: вижу. Не как кошка, конечно, но очертания стен различаю, а главное — силуэт этого жруна.

Потом раздалось осторожное:

— Хрум…

Нет… Эта тварь сейчас реально жрёт наш мёд…

Сделав ещё два бесшумных шага, я резко прыгнул вперёд:

— А ну стоять!

В пещере раздался испуганный писк. Что-то огромное метнулось в сторону, поскользнулось в луже мёда, закувыркалось и с глухим шлепком врезалось в стену. Я машинально выставил нож… и замер.

Передо мной сидел вовсе не страшный хищник. Из липкой от мёда шерсти на меня огромными чёрными глазами смотрел наш беглец. Хомяк-переросток. Вернее… хомячище. Видимо, ночью он прогрыз прутья корзины и смылся, но вместо того, чтобы рвануть на свободу, решил навестить нашу кладовую.

Он обеими лапами прижимал к пузу здоровенный кусок сот и смотрел на меня с таким искренним возмущением, будто это я среди ночи залез в ЕГО кладовую.

— Ах ты, паршивая тварь… — выдохнул я.

Хомяк громко чавкнул и… демонстративно откусил ещё один кусок.

Я не выдержал:

— Да ты совсем охерел, кусок шерсти…

От моего голоса в пещере мгновенно все попросыпались. Нэра вскрикнула, спросонья шарахнувшись в сторону, видимо за копьём. Заворочался и сел Барк, а дети тут же заголосили, пытаясь понять, кто на нас напал. Пещера разом заполнилась голосами, шумом и суматохой.

Нэра, наконец сообразив, что происходит, швырнула в тлеющие угли сухой мох. Наверное весь, который был, потому что свет тут же полыхнул по стенам, и все увидели виновника переполоха.

Хомячище сидел в углу, прижимая к груди соты, и с крайне оскорблённым видом жевал. Мёд стекал по его щекам, капал на пузо, а он даже не думал останавливаться.

— А ну брось! — рявкнул я, занося нож.

Хомяк поперхнулся, обиженно фыркнул, но соты не выпустил. Наоборот — засунул остатки в рот целиком, надул щёки до невозможных размеров и замер, глядя на меня с выражением: «Ну что, съел? Теперь не отнимешь».

Пещера мгновенно превратилась в осиное гнездо. Нэра, окончательно проснувшись и оценив масштаб бедствия, вскочила на ноги (она сидела на корточках у костра) и, вытянув руку в сторону замершего у стены хомяка, рявкнула так, что своды задрожали:

— УЖИН! Вкусный ужин! То-Рек, договор!

Она ткнула пальцем в зверя с такой яростью, будто тот лично оскорбил всех её предков. Глаза женщины горели праведным гневом, а в голосе звенела сталь — никаких скидок на то, что зверёк был «милый» и «пушистый». Мёд — святое. Тот, кто посягает на мёд, должен быть съеден.

Я развёл руками, глядя на этого наглого колобка, который продолжал жевать с невозмутимым видом.

— Ну что же… — сказал я, расплываясь в самой недоброй улыбке, чувствуя, как внутри просыпается первобытный охотник. — Ты сам выбрал свою судьбу. Быть тебе ужином… Нет, лучше завтраком. Свежим.

Хомяк на мгновение замер, перестал жевать и уставился на меня своими чёрными бусинами. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на осознание. А затем он издал такой пронзительный, возмущённый визг, что у меня заложило уши, и рванул с места.

Я даже моргнуть не успел, как этот упитанный шар размером с крупного кролика — откуда только прыть взялась! — молнией проскочил между моих ног, ловко обогнул каменный стол и шмыгнул в щель между стеной и корзиной с каменными наконечниками. Там и затих, только тихое пыхтение выдавало его присутствие.