Начало пути (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 7

Прошка покряхтел, но послушно пошёл тереть руки золой. Я только что прочитал первый в этом веке урок гигиены.

Дальше мы работали вдвоём при одной свече. Я командовал вполголоса, Прошка делал. Старую повязку с мазью он снял. Мазь я велел смыть кипячёной водой. Сам осмотрел рану, и она мне понравилась. Края ровные, отёк умеренный, плохого запаха нет. Пульс на стопе бился ровно, пальцы были тёплые.

Прошка напоил больного с ложки, тёплой водой с каплей рома. Я проверил ладонью жар на лбу и на груди. Лихорадки не было, отлично.

— Теперь корпию в спирт… не жалей, казённое… и на рану. Легче, легче. Вот так. Учись, Прошка, пальцы у тебя верные.

Работал он и правда хорошо. Я подсказывал действия и ловил себя на давно забытом чувстве. В прошлой жизни я вот так же стоял за спинами ординаторов, учил их оперировать. Только тогда мои собственные руки уже никуда не годились. Нынешние руки же хоть сейчас могли провести операцию.

За занавеской я задержался и послушал грудь Фёдорова ухом. Стетоскопа тут ещё нет, а если где и есть, то не на этом шлюпе. Дыхание чистое, хрипов нет.

Фёдоров очнулся в середине перевязки и поглядел на нас мутным взглядом.

— Вашбродь… — громко прошептал он. — Ногу-то… оставят?

Ему стоило бы говорить потише. Потому я шикнул, а потом добавил:

— Не отдадим мы твою ногу. Ежели лежать будешь смирно и пить всё, что Прохор подаст. Спи, братец.

Он послушно закрыл глаза. Доверие больного, самое старое лекарство из всех, что я знаю, работало и в этом веке исправно.

И тут за переборкой скрипнула палуба.

Мы с Прошкой замерли разом, он со склянкой на весу, я с поднятой рукой. Шаги, неспешные и тяжёлые, раздавались в коридоре. Под дверью дрогнула полоска фонарного света. Я успел прикинуть, что говорить, если войдёт лекарь, и понял, что говорить нечего. Эту сцену не объяснить уже никакой переноской.

Шаги помедлили у самой двери. Постояли.

И двинулись дальше. Вахтенный просто обходил корабль.

Прошка громко выдохнул.

— Готово, — шепнул я. — Пойдём спать.

Разбудил меня громкий стук в дверь, когда за бортом только серело.

— Вершинин! — рявкнули снаружи. — К капитану! Живо!

Я сел на койке, мгновенно проснувшись. Вот и бумага дошла. Вместе со вчерашним дополнением про Фёдорова.

Странное дело, страха у меня не было. Была только злость. Меня будут судить по бумаге человека, который вчера прописал раненому кровопускание. Что ж. Поглядим, чем судит Головнин, бумагой или делом. По книгам его выходило, что делом. Но вот как будет обстоять дело вживую — другой вопрос.

Я одевался, одновременно думая про Фёдорова. Кровопускание ему назначено на утро. Утро вот оно, уже наступило. Ежели меня продержат у капитана час, Иван Иванович успеет отворить парню кровь, и вся моя ночная работа пойдёт насмарку.

У трапа меня ждал вахтенный гардемарин, совсем ещё мальчишка, и глядел на меня с жадным любопытством.

Мы вышли на палубу. Команда уже всё знала, новости на корабле разлетались быстро. Кто-то смотрел с ухмылкой, кто-то с сочувствием, а щербатый матрос у борта перекрестил меня вслед.

Мы прошли мимо шканцев, и я посмотрел на выдраенную до белизны палубу. Невольно провёл аналогию с операционной. Если в операционной такой же порядок, значит, заведующий своё дело знает. С кораблём так же: отвечал за это один человек — капитан.

И капитан тут — человек великий.

Сам Головнин.

У кормовой надстройки гардемарин остановился и понизил голос.

— Вы уж там покороче отвечайте, господин подлекарь. Василий Михайлович с утра гневаться изволил.

Я посмотрел на дверь.

Сейчас я встречусь со значимой исторической личностью. И этому человеку решать, быть ли мне на этом корабле.

Что ж, вперёд!

Гардемарин постучался в дверь, дождался глухого «Войдите» и посторонился, пропуская меня вперёд.

Я перешагнул комингс, высокий порог, поклонился и доложился, собрав слова из того, что успел наслушаться на палубе.

— Честь имею явиться, ваше высокоблагородие!

Капитан сидел за столом у кормовых окон. На столе было полно бумаг. Поверх ближней стопки лежал лист, исписанный густым почерком Ивана Ивановича. Я уже знал его по аптечным ярлыкам, так что узнал сразу. Рапорт дошёл по назначению.

Головнин что-то писал, и пока что даже голову не поднял. Я стоял и по привычке осматривал его. Столько читал про Головнина, а тут выпал шанс увидеть его вживую. Ему лет сорок с небольшим, плотный, шея короткая и крепкая. Лицо тёмное от ветра, у глаз белые лучики морщин. Как у людей, которые привыкли много щуриться. Дышал он ровно, двигался скупо. Здоров, вынослив и запас прочности у этого организма такой, что дай бог каждому.

Я видел много его портретов. Ещё в прошлой жизни, в книгах по истории, которые глотал залпом. Гравюра, мундир, подпись мелким шрифтом под ней.

А теперь этот человек сидел в трёх шагах от меня. И от него зависело, останусь ли я на корабле.

Сердце у меня застучало сильнее, и я поймал этот сбой с усмешкой. Раз волнуется тело, значит, я живой.

— Подлекарь Вершинин, — Головнин отложил перо, сесть мне не предложил. — Читаю о вас, сударь, второй день. Занятное выходит чтение.

Он поднял на меня глаза. Взгляд был очень похож на взгляд строгого экзаменатора. Когда тот смотрит и ждёт, где студент ошибётся.

— Лекарь пишет, вы больным сказались. Слабость, мол, кровопускания не снесёте, — он указал на лист бумаги. — А ввечеру того же дня вы матросу перебитую ногу к доске правили. Откуда же силы взялись, господин подлекарь?

Врать этому человеку было нельзя. Такие как он враньё чуют кожей. Правда у меня имелась одна на двоих с прежним Вершининым, и я выбрал из неё ту половину, которая была моей.

— Виноват, ваше высокоблагородие. Лекарю я сказался слабее, чем был. Кровопускание после ушиба головы свалило бы меня совсем, вот я и уклонился, как сумел. А к Фёдорову встал, потому что рядом другого умеющего не случилось.

— Стало быть, старшему вы солгали.

— Стало быть, солгал, — я выдержал его взгляд. — Больному от моей лжи вышла польза, казне сбережён работник. Взыскание готов нести любое.

Головнин внимательно оглядел меня. Повисла тишина. В кормовые окна било солнце, где-то над головой громко топали и волокли что-то тяжёлое. Я стоял ровно и молчал. Кто первым заговорит, тот и слабее. Это правило я вывез ещё из прошлой жизни, из кабинетов начальства.

— Некомплект у меня, Вершинин, — сказал Головнин наконец, и в голосе впервые прорезалась усталость. — Тридцати душ не хватает до штата, сроки государевы, припасы идут с задержкой. А я четверть часа читаю бумаги про одного подлекаря. Чувствуете, как дорого вы мне обходитесь?

Ответа он не ждал, я и не стал отвечать. Капитан вытянул из стопки другой лист.

— Иван Иванович просит вас списать. На ваше место зовёт Скородумова Владимира из морского госпиталя. Человек, пишет, проверенный, в службе давно, нрава смирного. Да я и сам его знаю — он со мной на «Диане» ходил, — он аккуратно положил лист перед собой. — Госпиталь отдаст его по первому слову. Он конечно фельдшер, но Завалишин пишет, что в плавание этого и хватит. Мне довольно черкнуть две строки, и всё будет решено. Назовите мне одну причину сего не делать.

Вот, значит, как экзаменуют по-капитански. Меня не обвиняли и не защищали. Просто выложили всё как есть и ждали, что я на это отвечу. Голова заработала быстро и холодно. Учёность показывать нельзя. Заступников у меня нет. Прошлое этого тела целиком играет против меня. Оставалось единственное, что я умел лучше всех на этом корабле. Дело.

— Нога Фёдорова, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Извольте поглядеть её сами через два дня. Ежели нога живая и идёт на поправку, вот вам причина, надёжнее бумажной. Ежели антонов огонь, спишите меня тем же часом, и прав окажется Иван Иванович.

Секунду мне казалось, что сейчас меня выставят вон. Потом в углах капитанского рта шевельнулась сухая усмешка.