Начало пути (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 4

В море над нами обоими стоит Головнин. Два года плавания дадут мне практику и выслугу, да сверх того шанс на представление, против которого не устоит никакая академическая конференция. На берегу я недоучкой буду до самой старости. С корабля я могу вернуться лекарем, с классным чином, с именем.

А дальше поглядим, как высоко пускают в этой империи людей, которые умеют то, чего не умеет никто!

Расчёт сошёлся с желанием. Мне нужен этот корабль и мне нужно это плавание. И значит, нельзя позволить себя списать.

Оставалась мелочь. Придумать, как доказать пригодность, если к больным меня не подпускают на пушечный выстрел.

С этой мыслью я и собрался вниз, спать.

Но не успел.

Из глубины корабля внезапно долетел страшный крик на одной высокой ноте, с хрипом на вдохе.

Следом затопали, забегали, загремело железо. Чей-то бас рявкнул про тали и про бочку. Ноги снесли меня с канатной бухты сами, раньше, чем голова успела спросить, куда это мы собрались.

У люка меня перехватил Прошка, бледный, с круглыми глазами.

— Бочку на талях спускали, сорвалась! Фёдорову ногу придавило! Кость наружу торчит, я сам видал! Андрей Ильич, куда вы, вам же нельзя!

Мимо меня к трапу уже спешил Иван Иванович с сундучком под мышкой, на ходу командуя кому-то вниз.

— Жгут вяжи выше колена! Нож готовь и пилу! Отнимать будем, покуда антонов огонь не занялся!

Антонов огонь. Гангрена, привычно перевёл я сам себе. Боятся они её правильно. Только ответ у здешней медицины один на всё, и это пила.

Я перегнулся через комингс. Внизу, в полутьме, возились люди над лежащим, и оттуда раздавались его крики. Голос молодой, сильный. Кричит громко, стало быть, в сознании и кровью не истёк. Крупные сосуды целы.

Открытый перелом голени, судя по словам Прошки. Я таких собрал за жизнь не одну сотню и знаю в этой голени каждый сосуд. Репозиция, шина, чистота, спирт, покой, и через полгода парень будет ходить. А пила по живому в грязном трюме убьёт его вернее всякой гангрены. Если не кровью на месте, так заражением через неделю.

У меня в голове разом сложились все мои ставки.

Внизу человек, которого сейчас искалечат и почти наверняка убьют. Спасти его на этом корабле могу только я. Прикоснусь к нему, нарушу прямой запрет, дам рапорту вторую строку, и меня спишут ещё до отплытия. Останусь стоять, он умрёт, а меня спишут всё равно, только позже и с чистой совестью по бумагам. И вся моя здешняя лестница, от испытания до степени, висит на подписи человека, который сейчас командует точить пилу.

Куда ни шагни, всюду капкан, это я видел ясно. Разница одна. Один шаг оставляет шанс, другой нет.

Иван Иванович обернулся с трапа и нашёл меня взглядом.

— А вы, сударь, стойте, где стоите, — отчеканил он. — Вам за больными смотреть не разрешено.

И скрылся внизу, там, где готовили пилу для ненужной ампутации.

Я стоял, вцепившись в комингс. Впервые за много лет у меня были руки. И первым же приказом в этом веке мне велели держать их за спиной.

Долго раздумывать я не стал, и решительно принялся спускаться.

Трап подо мной ходил ходуном. Хотя возможно это меня водило после долгого лежания в лазарете. Я спускался в полутьму, на крик, и голова работала холодно и быстро. Совсем как перед сложными операциями в прошлой жизни.

С трапа я увидел всю картину. Фёдорова уже оттащили от места, где его накрыло бочкой, и уложили на рогожу между ящиками. Молодой парень, лет двадцати, лицо белое, губы искусаны. Правая штанина ниже колена была тёмная от крови, из разрыва сукна торчал осколок кости.

Вокруг него толклись человек пять, и все пятеро больше мешали, чем помогали.

— Не давай резать, братцы!.. — Фёдоров хрипел и рвался из держащих его рук, и от каждого рывка осколок в ране ходил ходуном. — Христа ради!.. Куда я об одной ноге!.. У меня ж мамка в деревне!..

Просьба у людей перед ножом во все века одна.

— Держи его! Да не за ногу, дурья башка, за плечи! — Иван Иванович отдавал отрывистые команды, а руки его выполняли привычные манипуляции. — Жгут крепче! Нож где?

Я смог подойти ближе, меня никто не остановил. Точнее, кто-то окликнул «Вам же не велено!», но оклик потонул в новом стоне Фёдорова.

Быстро осмотрел парня. Открытый перелом, торчит отломок кости, кровь идёт слабыми толчками. Крупные сосуды целы. Зато жгут накрутили с перепугу так, что стопа уже наливалась сизым.

Отпиливать ногу здесь было нельзя, и Иван Иванович сам это понимал. Темнота, тесное помещение, грязь кругом.

Кровопотеря умеренная, болевой шок, но парень в сознании и орёт, стало быть, резерв есть. Кость я отсюда видел одним отломком, перелом косой, такие сходятся хорошо. В моём отделении эту ногу собрали бы за час и через полгода забыли бы о ней. Здесь её собирались отнять целиком.

— Наверх его! — распорядился Иван Иванович, поднимаясь с колен. — В лазарет! Стол готовьте!

Вот мой шанс. К больному мне прикасаться запрещено. Но переносить раненого не запрещено никому.

Только переноска с такой ногой, не прихваченной к доске, доконает его на первом же трапе.

— Дозвольте помочь перенесть, ваше благородие, — громко сказал я. — Растрясут ведь. Ногу к доске прихватить надобно, тогда донесём целым.

Лекарь обернулся. В свете фонаря я видел, как в нём сцепились два желания, послать меня к чёрту и довезти больного живым. Второе пересилило, всё-таки в первую очередь он был лекарем.

— Доску, — бросил он. — Прихватывайте. Только прихватывать, Вершинин, слышите?

— Слушаюсь.

Доску выломали из ящика, который нашёлся неподалёку. И я принялся за дело.

Со стороны это выглядело обычным делом. Подлекарь подложил доску, обернул ногу чьей-то рубахой, потянул для ровности и прикрутил ремнями. На деле мои пальцы легли на отломки, поймали ось, и я потянул голень на себя до мягкого щелчка, который отдался мне прямо в ладони. Кость ушла под кожу. Фёдоров заорал в голос и обмяк, потеряв сознание. И хорошо, самое сложное он проспит. Я прижал рану свёрнутой чистой холстиной, примотал, ослабил на два пальца жгут, и стопа порозовела. Вот и всё.

— Готово, — сказал я. — Подымайте.

Несли Фёдорова четверо, я шёл рядом и придерживал доску. Одним простым действием перелом из открытого стал закрытым, и жгут больше не пережимал ногу. Теперь надо просто держать чистоту и покой. И никакой пилы.

Наверху, в лазарете, при хорошем свете, Иван Иванович размотал мою повязку и принялся рассматривать ногу. Он щупал и поворачивал голень, подносил свечу к самой ране. Фёдоров к тому времени очнулся и тихо скулил.

— Кость на месте, — проговорил лекарь наконец, ни к кому не обращаясь. — И кровь унялась.

— Знать, довезли правильно, — сказал я.

Он поднял на меня глаза. Дураком Иван Иванович не был, и это я понимал хорошо.

— Отнимать покуда не стану, — объявил он, оборачиваясь к сгрудившимся у двери матросам. — Но запомните и ему передайте. Антонов огонь ждёт три дня. Займётся нога, отниму по колено, и уж тогда на бога не пенять.

Фёдоров, услыхав про три дня, беззвучно заплакал. Я отвернулся. Утешать его при лекаре я не имел права, да и нечем мне было утешать. Тут надо было помогать делом.

Три дня. Лекарь сам назначил срок моей работе, того не ведая. Либо за три дня я сохраню ногу Фёдорову, либо её всё-таки отнимут.

Наверх я выполз уже в сумерках, насквозь мокрый. Затылок гудел, руки мелко дрожали, но эту дрожь я знал и любил. Так дрожат руки после работы, от схлынувшего напряжения. К тремору эта дрожь никакого отношения не имеет.

На палубе меня ждали.

У грот-мачты кучковался народ, и разговор при моём появлении дружно стих. Первым отделился боцман, кряжистый, высокий, я его заприметил ещё днём.

Наверняка имя его я тоже знал, но пока что не помнил.

— Ты, что ль, Фёдорову ногу правил? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.