Патриот. Смута. Том 18 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 5

Я услышал брошенную фразу — «Вас бы там оставить и сжечь, упыри чертовы».

Но принудить их всех работать оказалось проще чем я думал. Топоры им никто не давал. Мои люди валили деревья, подвозили сухие бревна из города, видимо раскатали пару стоящих пустыми, подпаленных но не сожженых, изб. А пленные таскали. Носить было далеко, тяжело, неудобно, вот и свалили грязную работу на них. Раз в пол часа кто-то из моих ходил проверять туда, к капищу, как идет работа.

А я смотрел на это все. Думал.

Подошел Яков.

— Государь. Мы здесь сами. Дел — то у тебя много. Чего время тратить.

— И то верно. Как запаливать будете… — Задумался. — Сообщите. Думаю, местные должны видеть как горит все это. Понять, что ужас для них закончился.

— Сделаю. — Проговорил мой верный сотник.

Ну а я с малым отрядом вернулся в Холм.

У дома воеводы замер, теребил шапку старик, Климент Дубля.

— Государь… — Проговорил он, сгибаясь в три погибели с поклоном.

— Надумали? Ну говори.

Старик в своей манере мялся, но не так уж и долго.

— Государь… — Начал он медленно, разогнулся, смотрел в землю. Вокруг мои служилые люди спешивались, вели коней к конюшне. Нужно было заниматься делами, наводить порядок. — Государь. Господь говорил, что если ударят по одной щеке, то… То вторую подставлять надо.

— Это ты к чему? — Задумчиво протянул я.

— Государь. Не хотим мы… Все мы долго решали, говорили. Не хотим мы быть как они. Не хотим уподобляться зверю в шкуре человеческой.

Я начал понимать о чем он говорит и это меня удивило, но решил подтолкнуть, чтобы четко высказался Климент Дубля, а не своими этими экивоками да намеками.

— Говори прямо.

— Девять человек. — Вздохнул он. — Самых лютых, самых близких помощников Лисовского. Девять зверей. Их в твое ведение передаем. Видел я с тобой ясновельможный пан и иные паны пребывают. Может… Не мое это дело в общем. Девятерых мы признали виновными, а остальные. — Он вздохнул тяжело. — Если позволишь им искупить грех, пусть церковь нам сложат. Ту, что разкатали, а потом вторую, что сожгли, в посаде. Искупят делом грехи свои. А жизнь. — Он разошелся и даже взгляд на меня поднять осмелился. — Жизнь их, государь, нам не нужна. А вот девять. По ним… Не поймут меня бабы. Не простят мужики, если их не укажу тебе.

— Понятно. Кто такие?

— Один пан. Тот, что среди двоих других к тебе ходил вечером. — Опять опустил глаза вниз старик. И откуда только знал? Видно что у местного населения везде глаза и уши. — Дюже он любил нашего брата пороть. И ладно бы за дело, да не до смерти. Но… — Голос Климента стал даже не злым, грустным. Сожалел он, но не ярился. — Но забил он нескольких человек. Смеялся при этом. Нет. Нельзя такое простить.

— Стравинский?

— Да. Он самый. Первый над панами человек был при колдуне.

— Кто еще?

— Еще три казака и пять из дворянского ополчения.

— Шкурат, Наумов?

Он вздохнул, помотал головой.

— Тоже злые. Но… Но они порой даже останавливали своих. — Помолчал немного. — Я покажу.

— Хорошо. Так и поступим. Собирайся, Климент Дубля. Поедешь… — Глянул я на него, подумал, как бы в седле не развалился старик. — Пойдешь с парой моих человек к месту, где Лисовский свои ужасы творил…

— Господь с тобой! — Выпалил он, перекрестился. — Вы туда их всех согнали? — Глазищи широкие, уставился на меня.

— Ты не понял. Они там делом занимаются. — Хмыкнул, смотря на него. — Спалить эту язву надо. Отрабатывают пленники. Стравинский здесь. С ним разговор иной будет. Он пан, как никак. Сапега должен видеть и слышать.

— Того не знаю. — Тихо проговорил старик, ждал дальнейших указаний.

— Ты, Климент, идешь с моими людьми к проклятому месту. Говоришь кого. Кто из работающих там те самые восемь. Мы их казним. Только поначалу должны все увидеть победу нашу над злом, что Лисовский совершил.

— Спасибо, государь.

— Собирайся. Там до вечера еще работа есть, но к закату, думаю, сожжем всю эту заразу. Из твоих кто-то захочет посмотреть? Препятствовать не буду.

— Не… Не знаю, государь. Уж больно место…

— Понимаю. Место страшное. Был я там. Расскажи, что за история с гулом среди зимы?

— Да… Странное дело. Десять зим тому морозы стояли ужасные. Скотина и люди по домам мерли. Промерзали избы. Колодцы мерзли и ров до дна тогда рпомерз… Ну и в ночь одну как ухнет. Земля дрогнула. Страх — то жуткий. Но только идти смотреть по таким морозам, это же жизнью рисковать. — Он пожал плечами. — Утром, как говорят, люди служилые, с башен видели что дымит лес. Ну там, где… — Он перекрестился. — Страшно было. Очень. Но гонца слать, а как? Лошадь помрет по холоду лютому и человек тоже не дойдет никуда. Ну и все. Весь день по чуть дымило, а к ночи завьюжило, теплее стало, но три дня такой снег шел, что и я уж не помню, чтобы такой был. — Он вздохнул. — С тех пор — то и начались те три страшных года. Без лета. Кто говорит потому, что царь не настоящий был, Годунов то. Он же не от рода Рюрика. — Смотрел в землю старик и говорил. — Кто еще чего говорит. В общем. Мы тут в Холме про себя решили, что это врата в царство пекельное открылись и бесы оттуда повылазили на землю нашу.

— Ага. И дальше чего? Неужто не ходил никто?

— Ходил. И не один. Уже по весне. — Старик плечами пожал. — Ну, место как место. Страшно только. Деревья поваленные. Сожженные, ну и там, в центре,служилые говорят, как бочку большую с порохом рванул кто. То не знаю, я порох отродясь не жег. Не ведаю, как оно. Батюшка наш, царство небесное ему, замученному иродами проклятыми лисовчиками, он крестный ход собрал. Прошли мы кругом церковь, а потом весь Холм. Ну и как-то… Как-то успокоилось все. А потом с каждым годом все хуже и хуже…

— А как Лисовский про это место узнал?

— Да как, государь…– Вздохнул старик. — Молва, она далеко идет. Пришел и сразу туда.

— А кости там откуда? Он же у вас пару месяцев всего.

— Кости? — Тяжело слова выговаривать приходилось старику. — Да кто его знает. Думаю, они же там с самыми близкими пиры устраивали. Чаны тут. — Он махнул рукой во двор воеводский. — Чаны стояли. В них вываривалось мясо. Может… Может и туда кости носились. Я не знаю. Там — то до этого лес да болото были. Особо не лазил никто и никогда. А потом… Потом тоже не ходили, страшно было. Да и из города не уйдешь особо. Лисовчики убьют.

— Понятно. — Уставился я на него, добавил. — В общем старик. Ты собирайся и туда. Людям моим покажешь…

Подозвал пару человек из сотни Якова, пояснил им что и как. Они закивали.

Климент Дубля был отправлен, а я занялся делами по управлению воинством, перепиской, посыльными. Переоделся только перед всем этим и в баню сходил быстро обмыться, чтобы запах сотен трупов смыть. Отобедал и за труды свои.

Примерно в этот же день. Псков. Съезжая изба в Довмонтовом городе

Степан Андреевич Валуев ждал в сенцах. Это так же можно было назвать притвором. Помещение, предвещающее вход в основной зал. Там сейчас собирались люди, сход Псковской знати, а как сейчас было принято говорить, сенаторов Рес-публиции.

А само здание было этаким увеличенным двором собраний. Во Пскове, как он знал, многие вещи принимались людно. Народ собирался на площади старого города у кремля, или после богомолья, иногда перед ним, подле Троицкого собора. Ну а если вопрос касался больше торговли, то на торговом сходе, на площади у старых торговых рядов.

А здесь важно, чинно, в палатах.

Конечно в Московских он не был, все больше на севере служил службу. Но полагал, что там, в стольном граде всей Руси, как-то схоже все происходит. Если нужно людей собрать. Опять же Земский Собор, которым царя выбирал в тяжелую пору.

Но внутри сеней убранство было конечно обычное. Большое пространство, схожее с притвором церквей, в которых он был. Лавки по стенам для ждущих. Мрачно, окна маленькие, только наверху. Зимой еще и холодно. Топилось только центральное помещение.