Патриот. Смута. Том 18 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 12

Звуки открываемого засова ударили по ушам. В тишине подвала они звучали сильно. И в свете свечи предстал пред ним тот самый дьяк.

— Ну здравствуй, Степан Андреевич Валуев. — Улыбнулся он. Махнул рукой. — У двери постой. Мы тут поговорим пока.

— Как прикажете, Иван Леонтьевич. — Поклонился провожатый. В тенях было видно что это тюремщик, а не тот что вел допрос. Совсем другой профиль и голос. Значит тут охраны несколько человек.

— Здравствуй, Иван Леонтьевич. — Проговорил, морщась от боли Валуев. — С чем ты пожаловал? Никак не пойму.

— Как кости твои? Не сильно помяли? — В голосе не было насмешки, больше деловой интерес.

— Добры твои палачи. Жить буду. Так, полежу и оклемаюсь. — Он пытался отвечать ровно. Но чувство, что он совершенно не понимает какого черта здесь происходит, давило все сильнее.

Двери закрылась, и дьяк прошел. Замер по центру, уставился на заключенного.

Садиться здесь кроме лавки было некуда. Пол в углу покрыт сеном. Ведро отхожее, не мытое вероятно никогда и пахнущее премерзко. Избитый только запаха не ощущал, сломанный нос затек, забился, и дышать ему было очень тяжело. Да и не до вони было. Иных проблем много.

Свет чуть подрагивал, и пленный в его нестойких лучах пытался понять выражение лица пришедшего. Чего ему от него надобно? Убить пришел? Так на кой черт? Это палачи могли сделать, забить его до смерти. Говорить? Так чего молчит?

— Не пойму я, отчего ты сидел, сидел в лесах своих близ Великих Лук, а как… Как самозванец Игорь явился, так сразу к нам. — Дьяк буравил его взглядом. — Ну ка, подробнее давай.

— Так это… Мало нам Лисовского. — Он дернулся, ощутив покалывание в помятом боку. Казалось даже упоминание этого шляхтича ведьмака не давало покоя. — Еще и государь московский пришел. Так еще немного, и на земле вообще никого не останется. И все ляхи займут да шведы.

Дьяк вздохнул.

— Лисовский. — Он перекрестился. — Гетман наш, как никак.

— Лях он. — Процедил Валуев.

Повисла тишина.

— Ты дурак? — Наконец-то пробормотал пришедший. — Ну еще раз скажи. Тебя местный служилый народ мигом за такие слова на виселицу потянет или на кол. Я же тебе помочь хочу. Валуев. Ну ты… Орясина ты и белебеня.

— Ты слова-то…

— Поучи еще и с палачом еще раз увидишься. — Одернул несговорчивого пленника дьяк.

— Так чего пришел? Пугать? Я все сказал. И про Лисовского и про шведов. У меня и отец и дед…

— Я уже понял. Передали мне. — Оборвал его Иван Леонтьевич.

— Так чего от меня еще надо?

— Я же задал вопрос. Чем так страшен этот Игорь, что ты сюда решил мчаться? Наплевав на то, что Лисовский. — Рука дьяка дернулась и резко положил он крест поперек своей груди. Размашистый, широкий. Господь с ним милостивый. — Наплевал ты на то, что Лисовский наш гетман. А ты под него и под его людей не пошел. В лесах таился. А тут раз, и во Пскове.

— Он Великие Луки спалит к чертям. — Попытался пожать плечами Валуев, но скривился от боли. Зря. — Под Смоленском пушки есть. Может и не проломные пищали, не бомбарды. Но что-то там он у ляхов отбил. Встанет, окружит, и город мой… Вот я и здесь.

— Твой, значит.

— Так я да. Я дворянин Великолукский. И отец мой таким был, и дед.

— Ага. А еще родичи у тебя за Шуйского стояли. И… А может ты с ними — то и сговорился? Григорий Леонтьевич Валуев. Твой же родич?

— Седьмая вода на киселе. — Хмуро проговорил пленник.

Глубоко дьяк копал, хорошо подготовился, много знал. Но они с Игорем этот момент проговорили. Мало ли родни может быть у служилого человека. Смута. Порой братья родные по разные стороны войска стоят. Бывает и такое.

— Ой ли? Он же за Шуйского стоял. Тысячей командовал. И… — В слабом, танцующем свете единственной свечи, лицо дьяка все больше походило на бесовское, искореженное. Морщины углублялись, усмешка превращалась в упыриную ухмылку, а седые волосы словно покачивались на ветру. Неприятно на все это было смотреть. Не добро.

— Может и командовал.

— Ладно. Давай начистоту. — Начал дьяк.

— Так я и говорю! — Выпалил Валуев. — Лисовский мне поперек горла. Да. Не отрицаю. Псков его к себе привлек. Шведов привлек и все это… — Он махнул рукой, стукнул себе по кадыку. — Вот тут вот все, поперек горла. — Поморщился от боли, появившейся в теле от резких движений. — Вот тут вот мне вся эта Смута и иноземцы все. Но! Я не хочу, чтобы мой город, чтобы Великие Луки пожаром изошел и перебили там всех. Вот и пришел.

— И что? Думаешь войско мы пошлем? — Глаза дьяка буравили пленника.

— То вам решать. Но силенок — то у Игоря Васильевича больше чем у Лисовского. Это уж точно. Да и сам пан гетман ваш… Он же на востоке с Новгородцами дела решает, насколько я знаю. Я же вот. Я же туда не утек. Я земле — то верен. И не хочу, чтобы ее кровью залили, а по всем болотам трупы людей наших плавали.

Повисла тишина. Свеча трепетала. Горела она и казалось скоро потухнет.

— Толково. Я вот тоже крови не хочу. И пожара. Хочу, чтобы Псков стоял и дальше. Чтобы торговля шла, дело спорилось.

— Ну и шли тогда армию, этому Игорю показать кто тут главный. — Процедил Валуев. — Я — то что? Я пришел. Сказал все. Не верите… Ну что я могу сделать? А если Лисовский вам так люб, ну чего уж. Я когда ехал, с жизнью — то уже распрощался.

— Ишь ты какой. Распрощался он. — Усмехнулся дьяк. — Прямо-таки распрощался?

Пленник молчал.

— Ладно. Войско значит. На помощь Лисовскому получается. — Он чмокнул языком, замолчал.

— То не мне решать.

— А если, скажем. Игорь этот Лисовского побьет. До того, как мы придем, то что?

— Так Лисовский же… На востоке.

— А если нет. Если он в Холме?

— Ну так… Так тогда надо еще быстрее идти и бить вместе Игоря, чтобы ему от Смоленска силы не подошли. Я вот ваших сенаторов слушал… — Валуев сделал паузу. — Говорили они много, пока меня не вывели. Говорили, что за этим царем…

— Самозванцем.

— Самозванцем. — Поправился Валуев. — Стоит Трубецкой. А Трубецкой же и за Деметриуса стоял.

Дьяк вздохнул.

— Я во Пскове давно живу и на торг не раз ходил. На площадь. — Глаза его уставились на Валуева. — Много кого там видел.

Служилый человек дернулся. К чему это вел его оппонент? Как бы не заплутать в этих дебрях.

— Я — то не местный. Бывал у вас раза два.

— Вот. Много не местных больно во Пскове стало и окрест него. Ой много. — Вздохнул дьяк. — Войско значит. — Пожевал губами. — Скажи, а родич твой прямо точно седьмая вода на киселе? Не поддержит он нас.

— Точно. — Кивнул Валуев.

— Жаль. А то я бы тебя к нему отправил, со значением. И сенат бы мне слова не сказал. Я, как никак. — Лицо дьяка исказилось злой гримасой, явно недовольной. — Иван Леонтьевич Луговской не просто дьяк. А целый… А, господь, как запомнить-то… Рес… Прес… Притон… — Он мотнул головой. Слово он точно знал и даже Валуев понял, что эта комедия должна что-то именно ему показать. Только вот что? Он же просто служилый человек.

— Претон сената. — Наконец-то проговорил дьяк, уставился на пленника. — Власть кое какую имею. И господам наемникам бы предложил заняться теми делами, за которые им платят деньги.

Валуев молчал.

— А Трубецкого ты точно там не видел?

— Да точно. Крест положил бы, да только… Завтра думаю уже положить смогу. Рука пройдет и бок полегче станет.

Луговской уставился на него, вздохнул.

— Трубецкой толковый человек был. Если он Игоря вперед двинул… Думаю, как бы не просто Игорь он, а… Ну ты сам понимаешь?

— Не очень.

— Оно и ладно. — Дьяк вновь вздохнул, на этот раз задумчиво. — Еще чего сказать желаешь?

— Да я уже рассказал все.

— Ну тогда посиди. Кормить будем. А там может что изменится.

С этими словами дьяк позвал охранника, вышел. Дверь захлопнулась, и камера, в которой сидел Валуев, вновь погрузилась во тьму. А в голове у служилого человека после этого разговора стало еще больше вопросов, чем ответов. Что, черт возьми, происходит?