Патриот. Смута. Том 18 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 10

Я выдал ему знатную оплеуху, хотел нос сломать, но решил что уж больно много чести.

— Этого отвести туда, где работают все пленные. — Приказал я.

— А ты что стоишь, Сапега? — Заорал Стравинский с новой попыткой обелить себя, спасти. — Ты! Сапега! Что лучше что ли? Ты там, под монастырем с ним стоял! Вы с Лисовским рука об руку! Вы! Вы! — Уставился на меня. — Он такой же упырь, как и Александр. Как Лисовский! Только хитрый! А! Что! Съел, падаль! Сейчас я все! Сейчас!

— Заткнись! — Взревел не выдержав Сапега. — Ты же рыцарь!

— Да и тебя, пана, проклинаю. И вас всех.

— Уведите его. — Махнул рукой. — И заткните.

Мои люди четко поняли приказ. Выдали ясновельможному пленнику несколько зуботычин, оплеух. Он шипел, ругался, но с каждым новым ударом пыл его все меньше и меньше был. Потом, чтобы совсем замолчал, запихнули кляп в рот.

— Добро. Ведите. И этих двух, Наумова и Шкурата. Только связать заранее. Тоже привести. Только отдельно. Не говорить ничего.

Повернулся к замершему с недовольной миной Сапеге.

— Едем.

Мы конно выдвинулись по дороге к капищу. Холм почти обезлюдел. Только мои люди, служилые, что не участвовали в работах близ проклятого места, занимались своими привычными делами. Местных видно не было никого.

Солнце вот-вот закатится за горизонт. Надо было доделать дело засветло. Девять человек привести к ответу. Как? Думаю, пускай решает Климент Дубля. Вряд ли это будет добро и гуманно. Но за то, что они тут сделали, это малая плата.

Ехали, а я раздумывал.

С одной стороны решение мне нравилось. Не большой я любитель смертоубийств. Люди живые нужны. Особенно свои. А тут и казаки более-менее обрусевшие уже, и дворяне да дети боярские, из-за Смуты гоняющие по всему государству Русскому и творящие черт знает что. Только треть примерно ляхи. Свои вроде, но… Большое такое НО. Они же, звери сущие, за Лисовского стояли. Многих мы перебили той ночью, всего каких-то несколько дней назад. В плен без особой надобности не брали. Только если сам человек сдавался. А таких от лисовчиков мало было. Кое-кто разбежался, но их ловили и добивали мои разъезды и патрули. А тут плен, это люди взятые преимущественно с самим Лисовским, самые ближние ему, хоть и поднявшиеся. Не просто же так Александр Юзеф их при себе оставил. И как таких живыми оставлять? Как отличить упыря от того, кто попросту не мог иначе. Да и что значит не мог? Конечно национального сознания у людей начала семнадцатого века еще нет. Не сформировалось оно в той форме, к которой привык я. Но сечь и рубить кого не попадя и обирать своих же соотечественников до такой степени, что они с голоду пухнуть начинают и от крови захлебываться, как-то не по-людски даже в нормах этого времени. Не христолюбиво.

Однако Климент Дубля, местный голова, старик решение принял. На его долю выпало видеть больше всего насилия. Ему и решать.

Мы добрались до тропы к капищу.

На удивление то, что я думал про подводы и организацию дороги и считал трудозатратным, было проделано. Тропа превратилась в просеку. Пеньки конечно никто не выкорчевал, но до болота, до бурелома проредили лес. Да и там, уже дальше, саму просеку разобрали. В лучах заходящего солнца было видно, что порядка трех с небольшим сотен бывших вояк под присмотром еще большего числа моих служилых людей, завершили последние приготовления. Согнаны и стоят подле болота. Примерно там, где начинался ранее, еще утром бурелом, толпились они.

Мои же бойцы расхаживали, проверяли сделанную работу и смотрели на всех этих.

Отдельно, с другой стороны нового прорубленного через лес к болоту и капищу пути, сгрудились почти все жители Холма. Климента я пока не приметил. Но те мужики, что пришли встречать меня вместе с ним, побитые, помятые, посеченные, стояли в первых рядах. И парнишку того, что водил нас сюда, тоже я не нашел глазами.

— М-да. — Процедил Сапега. — Город — то не малый, а людей… — Он мотнул головой.

— Смута начала, Лисовский доделал. — Холодно ответил я. Толкнул коня и мы двинулись вперед.

Смотрел и не мог понять, а где собственно самые ценные пленники. Троица. Довольно быстро, подъезжая к толпе, приметил казака и дворянина. Глянул на собравшихся. Усталые, изможденные. Один день сделал их всех, массу пленных, из воинов какими-то разбитыми, осунувшимися, напуганными. Неужели вид капища привел их в ужас? Ведь именно они таскали туда бревна. Мои рубили, а этим топоры в руки давать никто не желал. Только лопаты деревянные. А основная масса занималась тасканием тяжелых бревен, укладыванием их там под присмотром.

Стравинского среди этой толпы не было.

— Ну что? — Проговорил я, нависая над толпой. Сидел в седле, метрах в десяти от первого ряда этой неровной людской массы, окидывал тяжелым взором. — Что, лесовички? Видите, чем ваш главный промышлял? Как вам оно?

Тишина стояла. Комары только гудели да ветерок покачивал деревья по обе стороны просеки.

— Христолюбиво? Неужто не христиане вы? Какому богу служили? Какому человеку?

Даже те, кто поначалу вскинул на меня взгляды, кто пытался хорохориться и смотреть со злобой, начали опускать глаза.

— Вы же все знали! Видели что Лисовский творит! Во что превратился! Ладно! Смута! Черт с ней! Могу поверить, что грабить и убивать рука поднялась. Паны вон, вообще не наши люди. Казаки с Дона. Наемники. Война, тяжело, но… — Мотнул головой. — Ладно. Это могу понять, хотя и не могу простить! Но! Кому молились⁈

Тихо было, никто слова сказать не решался.

— Я последний раз спрашиваю! Как так вышло? Рыцари! Казаки! Дворяне! Дети боярские! Христиане! Что вы здесь устроили⁈ Как вышло, что от бога отошли? И! — Я перевел дыхание, смотрел на них и злость пробуждалась все сильнее. — Какому богу и как⁈ Дьяволу⁈ Чуду юду⁈ Лесной Яге⁈

Когда я сказал последнее, те что стояли ближе всего, дернулись, попытались отступить назад. Вся толпа загудела, забурлила немного. Я ощутил идущий от них всех страх. Панический ужас. Если минуту назад все они страшились смерти, думали о том, что государь московский и его люди сотворят с ними. То сейчас я понял, еще больше они боятся имени того существа, которому приносил жертвы Лисовский.

— Боитесь? — Зло процедил я, сплюнул. — Лисовский вас всех в свое безумие ввел! А кто платил? Сколько людей здесь полегло? А?

Гул постепенно утих, но ужас идущий от толпы только усиливался.

— Что молчите? Вы воины или кто? Вы рать христолюбивая или убийцы и тати, от господа нашего отвернувшиеся? — Миг подождал, добавил. — Вижу все больше, что второе.

Мотнул головой. Услышал, что кто-то подходит сбоку. Это был Чершенский. Лицо бледное, тоже напряженное, можно сказать малость испуганное. Не нравилось ему то, что он увидел на болоте.

— Готово все, государь. — Тихо произнес он в поклоне.

— Как брат твой? — Спросил я. Почему-то мне казалось, что увидев все это, он мигом уйдет и не будет заниматься здесь. Чудаковатый, казалось мне, он довольно сильно набожный.

— Так он здесь и руководил всем этим. — Пожал плечами полковник. — Василий… Он хоть и чудной, но… Сказал, что раз дурак, то ему перед богом за такие деяния отвечать легче. А мне… — Кашлянул Иван. — Мне лучше в чертовщину не лезть.

— Вот как? — Удивился я.

— Иван! — Раздался резкий крик из толпы сгрудившихся пленников. — Иван! Скажи за нас! Прошу! Слово скажи по старому знакомству! Прошу! Не доведи до…

Я повернулся, как и Чершенский. Вперед, к окружающим пленных бойцам, вышел и почти прорвался сквозь цепь Шкурат. Остановил его какой-то служилый человек, выхватив саблю, процедил:

— Назад, нехристь, падаль убогая, зарублю.

— Да я же свой… С Дону.

— Назад, тварь безбожная.

Несколько рук схватили казака, потянули назад. Это как ведро с крабами. Один попытался что-то сделать. Но он был частью всей этой толпы и конечно же остальные не желали, чтобы он спасся без них. Один. Если уж помирать, то всеми. И отвечать всеми.

— Таких знакомцев… — Процедил Чершенский. — Лучше бы не знал я тебя, атаман Шкурат. Государь наш. — Он указал на меня. — Государь, Игорь Васильевич, верно говорит. Война, смерти, грабеж. Это жизнь казацкая. Понять можно. Но вы! Вы что же! Как отцам в глаза смотреть будете и детям? Вы же от бога нашего отошли и к кому? К латинянам? Нет. К магометанам? Нет. Вы кровью землю залили и безумца одержимого бесами слушали. Такое простить… — Замотал он головой. — Нет, не знаю даже.