Катакомбы, колокола, костры - Рясов Анатолий Владимирович - Страница 5

Впрочем, эпох отныне было две: ветреная и безветренная. И первая довольно быстро стала чем-то вроде написанных на забытом языке романов об отважных мореплавателях, рассекавших волны на парусниках, – далеким прошлым, в котором вращались мельницы, взмывали к небу воздушные змеи, развевались подолы платьев, слетали с голов кепки и шляпы. В те времена пересыпать семена нужно было в сараях, иначе их, на радость курам, разносило по всему двору, а седовласые мудрецы день и ночь рассуждали о лучистом будущем, в котором множество жизненных сфер станет определять энергия ветра. Существовало ли все это в действительности или было выдумано безвестными мечтателями? Да, прошли годы, и не осталось никого, кто смог бы рассказать, когда и как именно земля опустела, а тем более внятно объяснить, почему это случилось. Просто так сложилось, что все стало редеть и постепенно превратилось в необъятную степь, створожилось в эти серо-синие, скудные, но завораживающие пейзажи. Да, в меланхолию природы можно было часами всматриваться, как в море. Пусть даже самого моря тут не было, только озеро, но от неподвижности его поверхность стала казаться непомерно широкой.

Зато последующая часть истории была подробно усвоена, даже канонизирована, передаваясь из поколения в поколение. Год от года она перерождалась, какие-то события выпадали, а какие-то обрастали новыми подробностями, что-то преувеличивалось, что-то преуменьшалось, и теперь уже невозможно понять, какая доля правды сохранилась в тех изустных летописях. Но все же нужно попытаться как-то пересказать легенды. Нужно как-то исхитриться и объединить противоречащие друг другу версии в одну-единственную.

Теперь, когда природа стихла, ветер стал олицетворять войну. Говорили: он ушел неспроста – в назидание о том, что прошлое нельзя повторять; и если нас страшит неподвижность, то лишь потому, что мы слишком свыклись с канонадами и бомбежками. Эта тишина – великая награда. Нет вихрей – значит, нет войны. Но пока что никто еще не мог предположить, насколько верной окажется аналогия.

Однажды стало ясно, что ветер, если можно так выразиться, пропал не совсем. Вернее, он исчез лишь как привычное природное явление. А на самом деле стал опасным врагом, ведь отныне его присвоили себе неизвестные существа. Или еще точнее: они стали ветром. Однажды, когда все уже привыкли к тихой жизни, в степи (так рассказывали) что-то зашевелилось. Небо не потемнело, казалось, пейзаж ничуть не изменился, разве что стали заметны приближающиеся облака пыли – предвестники новой, неизвестной бойни. Затем, дробя свет, в траве заколыхались переливающиеся, изменчивые шрамы. А потом все произошло очень быстро, слишком быстро, чтобы быть похожим на трагедию. Это не поддавалось объяснению: люди начали растворяться в воздухе. Все напоминало какой-то неказистый спецэффект из старых кинофильмов. Но тела продолжали рассыпаться, словно песчаные скульптуры. Прямо на глазах человек исчезал, заполнялся занорышами, тончал. Не оставалось ничего, кроме пустой, слетавшей на землю, словно сорванное с веревки белье, одежды, выпадавших из карманов ключей и документов.

Все случилось в выходной день, да не просто в воскресенье, а в разгар летней ярмарки. Как будто дата праздника была известна вихрям заранее. Как будто кто-то нарочно прислал их именно в этот безмятежный, радостный день, которого люди ждали целый год. В самой середине июля на площади перед ратушей традиционно устроили целый праздник, как в старину – с переполненными едой лотками, кукольным театром, танцами и громкой музыкой. Толпы детей бегали туда-сюда, примеряя венки из степных цветов и набивая рты орехами, сахарной ватой и пахлавой. Запах горячего кофе наполнял воздух, смешиваясь с ароматами печеной картошки и кукурузы, свежих персиков и дынь. Когда угощения съедали, на сколоченных из досок носилках тут же подносили новые тарелки и кувшины. Все беспрестанно фотографировали друг друга, пели и веселились. На каруселях не было свободных мест, а заезжие канатоходцы и фокусники в последний раз показали свои ловкие трюки.

Когда кто-то заметил вздыбленную листву и катящиеся по мостовой, как отрубленные головы, кусты перекати-поля, это было похоже на начало урагана, но разве в ярмарочной суматохе можно кого-то предупредить? В какой-то момент градоначальник подбежал к микрофону, но уже было поздно – всеобщее веселье обернулось паникой. Смятение накрыло карнавал, словно цунами, но настоящий шквал еще только начинался. За воплями толпы нельзя было разобрать, что говорится, да это ничего бы и не изменило, потому что глава управы сам не имел никаких представлений о происходящем, а только декламировал какие-то невнятные рекомендации, позаимствованные из просроченных методичек по основам безопасности. Но никто и не слушал бессмысленных наставлений, все разбегались в разные стороны, сбивая друг друга с ног. Началась давка – одни спешили к центральной улице, другие, наоборот, вглубь извилистых переулков, самые нерасторопные гибли первыми, но правы оказались только те, кто успел спрятаться в помещениях. К примеру, один из фокусников, вовремя застегнувший молнию шатра и чудом оставшийся в живых. Он потом не раз вспоминал, как жутко колыхались стены его палатки. Ярмарочная площадь стала похожа на детский конструктор, который начали разбирать, но потом отвлеклись, так что композиция была разрушена не полностью, большинство фигурок и деталей остались разбросанными по полу, неявно сохраняя прежние связи. Нет, фигурки двигались и исчезали прямо на бегу. Весь город превратился в кошмарную карусель, чье вращение размывало границы между домами и небом, растениями и предметами, телами и пустотой. Все превращалось в болезненные розово-черные блики, в нескончаемый карнавал, в котором скачущих акробатов уже нельзя отличить от мертвецов, а пение – от скрипа. Родители пытались разыскать потерявшихся в общей сумятице детей, но ничего не удавалось – толпа, побросав бумажные маски и флажки, разбегалась в разные стороны под грохот раздававшейся из колонок музыки. Должно быть, она перестала звучать, только когда ветер стих, когда навсегда перестали работать интернет и радио, и это неясное затишье, как ни странно, принесло многим небольшое облегчение. Впрочем, недолгое, ведь новости о том, что все электронные устройства внезапно и безо всяких причин вышли из строя, означали потерю повседневных привычек, исчезновение необходимой информации и полное отсутствие сообщения с внешним миром – судя по всему, безвозвратное. Телефонная связь тоже больше не существовала, и установить контакт с другими городами и странами отныне было невозможно. Жизнь словно принудительно отмотали на пару веков назад, с той разницей, что и обычные почтовые отправления тоже отменили.

В понедельник некому было открыть двери ратуши, ведь не выжил ни один из членов городской управы. Да, слишком многие погибли лишь из-за этой прихоти календаря, предсказуемо предпочтя ярмарочные развлечения домашней духоте. Если у врага все-таки имелся расчет, значит, все было продумано безукоризненно. Не погибли только те, кто успел укрыться или кому по случайности повезло остаться за закрытыми дверями. Уставившись в окна, счастливцы смотрели, как ветер стирает из окружающего пейзажа их близких. Кто-то выбегал, чтобы спасти ребенка или старого друга, и рассеивался вместе с ними. Но таких сострадальцев было на удивление мало, почти все выжившие оцепенели у пыльных стекол, без всякой жалости, как вылепленные из воска, лишенные эмоций скульптуры, в беспомощном оцепенении. Застывшие кадры так и остались у них перед глазами. Какая-то женщина замерла на улице с поднятыми руками, словно считая, что этот жест сдающегося солдата убережет ее от смерти, а спешивший к ней на помощь муж почему-то держал в руках длинную метлу, как последнее оставшееся у него оружие в заранее проигранном сражении. Пытавшиеся спастись исчезали по частям, распадаясь на фрагменты, каждый из которых, казалось, продолжал бежать самостоятельно, но совсем недолго, в скором времени все конечности уменьшались до размеров точки и навсегда исчезали в нервном, пульсирующем танце. Сперва люди превращались в нарисованные пунктиром эскизы, невнятные силуэты самих себя, или, быть может, эти очертания рисовала в воздухе память наблюдавших. Через мгновение отдельные конечности становились незримыми, сквозь них начинали просвечивать окружающие предметы, и вот уже человека больше не было. Так пытались вспоминать потом.