10 лет до черноты - Ра Андрей - Страница 17

В зале стало тихо — так тихо, что Мара слышала собственное сердцебиение. Анника замерла, будто испугавшись собственного крика. Медленно, очень медленно она разжала кулаки и снова положила руки на колени, ладонями вниз. Её дыхание сбилось — она дышала часто и неглубоко, как после бега.

— Вот, — почти прошептала девушка. — Я сказала.

Карим встал. Не быстро, не резко — плавно, как поднимается солнце. Он подошёл к Аннике, не вплотную, на расстоянии вытянутой руки, давая ей пространство, и опустился на корточки, чтобы его глаза оказались на одном уровне с её глазами.

— Этого достаточно, Анника, — сказал он. — Больше, чем достаточно. Ты слышишь? Ты сказала. Ты пробила плотину. И мы услышали. Мы все услышали.

Финка посмотрела на него. Потом на свои руки. Потом — медленно, очень медленно — её губы раздвинулись в улыбке. Неловкой, неуверенной, кривоватой. Но это была настоящая улыбка.

— Спасибо, — прошептала она.

Карим кивнул и вернулся на своё место. Анника снова замерла, глядя на голографический луг, но что-то в ней изменилось: плечи чуть опустились, пальцы перестали отбивать ритм.

Джаспер заговорил без приглашения. Он просто начал, глядя не на кого-то конкретного, а куда-то в пол, в точку между стульями, где не было ничего, кроме серого металлического покрытия. Его голос звучал глухо, будто через толщу воды.

— Я не видел сестру перед отлётом, — сказал он, его рука привычно потянулась к кулону, вытащила его из-под комбинезона, пальцы сжали серебристый кружок. — Ну, то есть видел в последний раз, за день до старта, но не попрощался. Не по-настоящему. Я был зол. Очень зол. Она прошла все тесты, все отборы, все медицинские комиссии — она была лучшей из нашей группы, я не преувеличиваю. Её взяли бы на любой корабль, на любую миссию, а в последний момент она сказала: «Я остаюсь».

Он замолчал. Пальцы сжимали кулон так сильно, что побелели суставы. Мара видела, как пульсирует жилка на его виске.

— Я орал на неё, — продолжил он тише. — Кричал. Сказал, что она дура. Сказал, что она предаёт семью, предаёт меня, предаёт всё, ради чего мы работали. Сказал... — парень запнулся и провёл ладонью по лицу, растирая глаза — резко, почти грубо. — Я сказал, что видеть её не хочу… что она для меня умерла в тот день.

Джаспер замолчал. В зале повисла такая тишина, что Маре казалось — она слышит, как бьётся его сердце.

— Я не должен был этого говорить, — прошептал он. — Это было самое худшее, что я мог сказать. Самое жестокое. Я понял это в ту же секунду, как слова вылетели. Увидел её лицо, — Кейн поднял глаза и посмотрел прямо перед собой, но взгляд был отсутствующим, устремлённым в прошлое. — Она не заплакала. Эшли никогда не плакала, она была сильнее меня, но что-то в её глазах... погасло. Как будто я выключил свет. Как будто я убил что-то живое внутри неё.

Парень открыл кулон. Внутри была крошечная голограмма — двое детей, веснушчатые, смеются на пляже. Мара увидела, как по лицу Джаспера пробежала тень улыбки — и тут же исчезла, смытая новой волной боли.

— Эшли дала мне это в день отлёта, — сказал австралиец. — Пришла в мою каюту. Я не хотел открывать дверь. Слышал, как она стучит, но не открывал. Думал, уйдёт, а она стояла и стояла — час, два, я не знаю сколько. Когда я наконец открыл, она молча вложила кулон мне в ладонь, сжала мои пальцы вокруг него и ушла. Даже не посмотрела. А я... я швырнул его в угол каюты, забыл. Нашёл уже на орбите, когда разбирал вещи. Сидел, смотрел на эту голограмму и плакал. Впервые с детства

Кейн захлопнул кулон и сжал его в кулаке. Его плечи тряслись, он плакал, беззвучно, не вытирая слёз. Они катились по его веснушчатым щекам и капали на серый комбинезон.

— Она была права, — выдавил Джаспер. — Земля умерла, но она умерла дома. А мы... мы летим к звёздам, которых никогда не достигнем. Я не знаю, кто из нас сделал правильный выбор. Может быть, она. Может быть, я. Может быть, никто.

Он поднял голову и посмотрел на Карима. Его лицо было мокрым, глаза красными, но он не отводил взгляда.

— Ты думаешь о ней? — спросил доктор мягко.

— Каждый день, — парень разжал кулак и посмотрел на кулон в своей ладони, маленький серебристый кружок, в котором поместилась целая жизнь. — Каждую ночь перед сном я открываю его и говорю: «Прости, Эшли. Я был дураком. Я был последним дураком». А потом закрываю и пытаюсь уснуть. Иногда получается. Чаще нет.

Говоривший убрал кулон обратно под комбинезон и прижал ладонь к груди, туда, где он лежал. Его пальцы чуть заметно дрожали.

— Я никому этого не рассказывал, — сказал он. — Думал, что если расскажу, станет только хуже. Что слова сделают это настоящим. А пока я молчу — это как будто не совсем правда. Глупо, да?

— Нет, — мягко произнёс Карим, он покачал головой медленно, тяжело. — Не глупо. По-человечески.

Джаспер кивнул, не поднимая глаз. Его ладонь всё ещё была прижата к груди, туда, где под тканью комбинезона лежал кулон с голограммой сестры.

Мара смотрела на него и впервые за всё время увидела не шутника, не связиста, не человека, который прячется за маской иронии. Она увидела мальчика, который потерял сестру. Который накричал на неё перед разлукой и теперь нёс эту вину через всю галактику, через десятки световых лет пустоты, через бездну, у которой нет конца.

— Она простила тебя, — вдруг сказала Анника.

Все повернулись к ней. Техник всё ещё сидела в своём углу, но теперь её глаза были устремлены прямо на Джаспера — не мимо, не сквозь, а прямо на него.

— Что? — переспросил он, поднимая голову, его голос дрогнул.

— Твоя сестра. Она простила тебя, — голос Вейкко звучал тихо, но уверенно, так же, как когда девушка докладывала о состоянии систем корабля. — Эшли дала тебе кулон. Она пришла к твоей двери и ждала — час, два, ты сам сказал. Она не стала бы этого делать, если бы не простила. Люди не ждут под дверью тех, кого не простили.

Джаспер смотрел на неё долго, очень долго. Его лицо менялось — недоверие, надежда, боль, снова надежда. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Просто сидел и смотрел на Аннику, а она смотрела на него не отводя глаз, не прячась. Потом он улыбнулся. Слабо, едва заметно, дрожащими губами, но это была настоящая улыбка.

— Спасибо, Анника, — прошептал он. — Спасибо.

Финка кивнула, коротко, один раз и снова перевела взгляд на голограмму луга.

Карим посмотрел на Мару.

Норвежка знала, что этот момент наступит. Знала, что после всех признаний, после всех откровений — Лиама с его родителями, Софии с её стеклянной стеной, Анники с её запертыми словами, Джаспера с его сестрой — очередь неизбежно дойдёт до неё, но всё равно оказалась не готова. Её ладони вспотели; Джейд вытерла их о колени, но это не помогло. Сердце колотилось где-то в горле.

— Мара? — мягко произнёс Карим. — Ты хочешь что-нибудь сказать?

Женщина хотела отказаться. Слова уже вертелись на языке: «Я в порядке, давайте сосредоточимся на других». Старая привычка, въевшаяся в подкорку за двенадцать лет службы. Капитан не показывает слабости. Командир не плачет. Лидер держит удар. Но что-то удержало её. Может быть, красные глаза Лиама — он всё ещё вытирал их рукавом, не стесняясь. Может быть, сутулые плечи Джаспера — он до сих пор прижимал ладонь к груди, там, где лежал кулон сестры. Может быть, тот факт, что даже Анника, молчаливая Анника, смогла найти слова и даже ударила кулаком по колену от избытка чувств. Если они смогли — почему она не может?

Мара набрала воздуха. Выдохнула. Её пальцы коснулись серебристых знаков различия на воротнике — привычный жест, Джейд ловила себя на нём всё чаще и чаще.

— Я... — начала она и остановилась.

Тишина была полной, но не давящей. Никто не торопил. Лиам перестал тереть глаза. Джаспер оторвал ладонь от груди. София подалась вперёд на своём стуле, на какой-то ничтожный сантиметр, но норвежка заметила. Анника просто смотрела на неё своими светло-голубыми глазами, и в них было что-то, чего никто никогда раньше не замечал. Понимание? Поддержка? Что-то родственное.