Абиссинец 1889. Том 4 (СИ) - Щербатых Сергей - Страница 29

— Саша говорила, что нитки после купороса рвутся.

Моисей Абрамович замер.

— После какого купороса?

— Она ткань красила.

Портной посмотрел сперва на меня, затем снова на список.

— Теперь понимаю, зачем темная тесьма и неблестящие пуговицы. Не отпускает вас желание стать невидимым. Но нитку берите эту и сперва проверьте на окрашенном обрезке. Купорос, Андрей, существо неблагодарное.

Он высыпал на прилавок несколько связок пуговиц.

— Костяные, медные и роговые. Медные вам не годятся: так блестят, что будете издали сверкать.

Я взял темную роговую пуговицу и повернул к свету. Она почти не блестела.

— Такие подойдут.

— Разумеется. Но молодые казаки обычно любят понаряднее, чтобы их было видно с другого конца улицы. Вы первый желаете, чтобы вас не заметили.

Моисей Абрамович отсчитал два десятка пуговиц.

— В списке полтора десятка, — заметил я.

— Это написано человеком разумным, но слишком доверчивым к пуговицам. Пять возьмите про запас.

— Мне столько не нужно.

Портной посмотрел поверх очков.

— Андрей Васильевич, нужда в запасной пуговице возникает именно после того, как человек убедил себя, что она ему не нужна. Заплатите за пятнадцать, остальные я прибавлю. Пять роговых пуговиц меня не разорят.

С кожей пришлось повозиться. Моисей Абрамович достал из-под прилавка кусок толстой юфти.

Я пощупал ее и покачал головой.

— Нет. Александра отдельно велела толстую юфть не брать. Нужна тонкая и гибкая кожа, чтобы укрепить локти и колени.

— Теперь я окончательно уверен, что список составляли не вы.

— Почему это?

— Потому что самое важное вы вспомнили только после того, как я показал неподходящий товар. Эта хороша для сапог и ремней. Если из такой сделать, то ваши локти перестанут гнуться.

Козья кожа оказалась мягкой, но слишком легко растягивалась. Моисей Абрамович помял ее и тоже отложил.

— На перчатки такая годится. На коленях долго не проживет: один раз проползете по камням, и останется от нее одна память.

Наконец он выдвинул нижний ящик и достал свернутый кусок темной телячьей кожи.

— Вот опоек. Тонкий, гибкий и достаточно крепкий.

Я согнул кожу пополам, потянул за края и провел пальцем по сгибу. Она легко поддавалась, но не вытягивалась.

— Подойдет.

— Конечно, подойдет. Зачем же я столько времени с вами разговаривал? Чтобы в конце продать неподходящее?

Я сверился со списком. Моисей Абрамович собрал покупки в сверток и перевязал шпагатом.

— Здесь все, что просила ваша невеста, и ничего из того, что вы могли бы по недоразумению выбрать сами.

— Вы обо мне невысокого мнения.

— Напротив, Андрей, я вам доверяю. Но если человек умеет стрелять, ездить верхом и шастать по тайге, из этого еще не следует, что ему можно без присмотра выбирать материалы для рукоделия.

Когда я вернулся в окружное правление, Семен все еще сидел перед раскрытой книгой.

Рыжий увидел меня и посмотрел с надеждой.

— Андрей, ты свои дела закончил?

— Закончил.

— А мои, похоже, еще внуки доканчивать станут.

Обратно в Лончаково мы вернулись к вечеру, уставшие. Я только завел Беркута в конюшню, как где-то в стороне раздался знакомый хлопок. За ним второй. К гадалке не ходи, стреляли из винтовок.

— Олег, что там? — спросил я у брата. Он тоже прислушивался, но лишь пожал плечами.

Я схватил винтовку, прихватил патроны и выбежал за ворота. Далекие выстрелы зачастили. А затем над станицей ударил набат, поднимая тревогу.

Я остановился на мгновение у ворот и метнулся в конюшню за Беркутом. Покинув наш баз, наметом пустил коня к станичному правлению.

На площади горели факелы. У крыльца стоял Овсянников, рядом с ним крестный и Парамон. Чуть поодаль урядники строили прибывавших казаков по десяткам.

— Громов прибыл! — доложил я.

Овсянников лишь кивнул и снова повернулся к собравшимся.

— Бой идет у китайского импаня, возле нижней излучины.

Он указал в сторону хабаровского тракта.

— Два десятка идут со мной. По тракту до старой заимки, дальше через перелесок к китайскому поселению. В передовом дозоре Албазов, троих из своего десятка возьми.

Казаки седлали коней, Овсянников повернулся к крестному:

— Степан Анисимович, остаетесь за старшего.

— Сделаем, — коротко ответил Кравцов.

Дальнейшие распоряжения он отдавал уже сам:

— Миронов! Бери пятерых и к реке. Лодки осмотрите, подходы к пристани перекройте. Особливо глядите, не идет ли к нам кто с маньчжурского берега. Гордеев! Берешь разъезд и держишь хабаровский тракт у въезда в Лончаково.

— Есть!

— На козловский тракт Белозерова с шестью казаками.

Крестный перевел взгляд на новопоселенцев:

— Остапенко! С кубанцами держишь новую улицу и выход к Гнилому Логу. Сам лог прошерстить до старой гати. Дальше не углубляться.

Моренченко стоял рядом с Рыжим. Плечо после игры ему туго перевязали, но здоровяк уже стоял с берданкой за спиной. Крестный ткнул в него пальцем:

— Ты, Саня, в передовой дозор не полезешь. С твоим плечом только хуже может статься. Останешься у заплота на Кубанской улице.

— Есть.

— Громов и Бирюков поступают под руку Гордеева. Туда же Мельников, Никита Трофимов, Меренский и еще двое из подготовительного разряда. Держите въезд с хабаровского тракта и следите за выходами из тайги. Если основные силы ввяжутся в бой, противник может обойти их и выйти к станице.

Глеб Маркелович уже сидел в седле. Дождался, пока два десятка выстроятся, поднял руку и повел колонну по хабаровскому тракту.

Копыта загремели по заиндевелой земле и конный отряд растворился в сумерках.

Мы с Гордеевым двинулись следом, но у самого выезда из станицы свернули к перелеску. После недавнего ранения урядник двигался скованнее обычного, однако виду не подавал. Здесь тракт проходил между невысоким увалом и поросшей тальником низиной. Место для заслона подходящее: дорога просматривалась шагов на двести, по краям тянулись канавы и старый валежник.

Гордеев расставил людей. Прохора с Меренским уложил у дороги, остальных отправил к увалу. Нам с Рыжим велел держать правый край, где кустарник спускался к ручью.

— Без команды не стрелять, — предупредил урядник. — Даже если кто из кустов полезет. Сперва окликнуть. Там сейчас и наши могут появиться.

Мы залегли у поваленной лиственницы.

Поначалу со стороны китайского импаня стреляли редко. Потом грянул дружный залп, за ним второй. Через несколько мгновений зачастили берданки.

Семен приподнял голову.

— Наши подошли, кажись.

— Похоже на то.

Пальба стала чаще, растеклась вдоль нижней излучины. Где-то глухо хлопнула пороховая бомба, подняв зарево над деревьями.

Мы ждали, было зябко, изо рта шел пар. А с хабаровского тракта пока никто не появлялся.

Первым движение заметил Рыжий. Тронул меня за рукав и указал вправо.

— Гляди.

Кусты вдоль ручья шевелились странно. Кто-то крался за ними, стараясь не выходить на открытое место.

Почти одновременно слева от тракта треснула ветка, а на склоне мелькнула тень.

Гордеев заметил оба движения.

— Не стрелять покуда! — прошептал он. — Разделяемся, братцы. Меренский, Мельников, Лепехин — со мной налево. Громов, Бирюков, Трофимов — вправо верхами. Остальные держат дорогу, возьмем живыми, если получится.

Мы подхватили поводья и двинулись вдоль ручья. Сперва шагом, затем рысью. Кусты впереди снова качнулись, между ними мелькнул круп невысокой лошади.

— Верховой, — выдохнул Семен. — Уходит к сопке.

Человек в темной куртке пригнулся к шее небольшой маньчжурской лошадки и скрылся в зарослях. Вместо тракта он свернул на поднимающуюся звериную тропу.

— Стой! — крикнул Трофимов.

Беглец даже не оглянулся.

Мы ускорились, но через сотню шагов дорогу перегородил бурелом. Узкая тропа уходила между валунами и поваленными стволами деревьев. Мелкая лошадка беглеца уже проскочила, а нашим будет там тяжело, да и в темноте жалко ноги переломать.