Патриот. Смута. Том 15 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 44

Мы вошли под сень храма.

Пахнуло холодом и ладаном.

В притворе было людно. На удивление, никто не держал свечей и лучин. И то ли из-за оскудения, то ли из-за наличия в храме пороховых запасов. Слева и справа видно было, что стоят бочки. И дураку было ясно — это порох. Здание крепкое, вполне могло выдержать удар пушечного ядра на излете. Поэтому и хранили здесь припас. Это, в известной мне истории, сыграло злую шутку. Разрушило святыню. А может быть в этом был скрытый умысел защитников, взорвать, придать огню, чтобы не оставить на поругание шляхте.

Мы двигались в основной зал, люди Якова прикрывали меня, памятуя о всяких событиях, которые происходили в храмах. Сколько там раз на меня покушались в местах намоленных?

В полумраке было видно, что множество усталых, изможденных людей стоят сжимая шапки в руках и молятся. Они крестились, повторяли слова молитвы. А когда стали понимать, что к ним в святую обитель явились гости, вначале косо смотрели, а потом кланялись, расступались.

Шепотки пошли по помещению, но все это забивал голос епископа, произносящего молитвенные речи.

Весь мой отряд встроился в происходящее. Присоединился к службе. Абдулла только стоял, как вкопанный, по сторонам смотрел. Он был иной веры и люди мои привыкли к этому. Зачастую, когда мог, он не посещал православных храмов, несколько раз спрашивал, дозволено ли будет. Но вот сейчас почему-то не поинтересовался и сам по своей воле вошел. Хотя ситуация — то была не критической. Можно было и обойтись без его участия.

Стояли, молились, слушали.

Служба продлилась еще по моим прикидкам минут пятнадцать, может двадцать. В конце ее Сергий, уже завершив каноничные речи, обвел собравшихся взглядом, уставился на меня и заговорил. Голос его гудел, отдаваясь резонансом от потолка и стен. Все же батюшка умел использовать помещение на все сто. Мастерски управлялся с тембром голоса и говорил очень выверенно.

— Смоляне. Милостью господней, сегодня на молитву пришел к нам избавитель наш! Господь привел его под Смоленск. Его и его войско. И кончилась осада. Храни господь воеводу московского, господаря Игоря Васильевича! — Толпа загудела. Люди кланялись, крестились. — Аминь!

Служилые люди, собравшиеся в соборе, вторили:

— Аминь!

Батюшка произнес еще несколько жизнеутверждающих фраз о том, что осада завершена, но враг не дремлет. О том, что господь отвел утраты великие, спас тех, кто достоин на великие дела в будущем, но не стоит это избавление считать даром. Трудом и служением надо поддержать, ответить на это событие. Говорил священник о подчинении воеводе, о том, что город нужно будет восстановить, и что скоро можно будет уже и в посад, пришедшим оттуда людям, возвращаться. И по поместьям разъезжаться, коли бог даст.

Еще минуты две он говорил, а потом повисла тишина. Богослужение и политическое просвещение через него, были завершены. Все же раньше церковь была не только домом божиим, но еще и стержнем, той скрепляющей силой для людей. Раз батюшка сказал всем, значит все вместе и делать должны. Как слова священника игнорировать? Да, у нас в православии не было всего того, что в католичестве — наместник бога на земле и исходящие из него странности мировосприятия. Но к батюшке всегда прислушивались, хоть и не был он кумиром для многих. Не сотвори кумира, как говорится в писании. Это даже я, человек не воцерковленный, знал. И понимал некоторые отличия и взаимные непонимания и неприятия конфессий.

— Здравствуй, Игорь Васильевич. — Сергий спустился ко мне от алтаря. Там служки занимались наведением порядка. — Рад, очень рад я, что соизволил ты, господарь московский, на молитву прийти. Сегодня, в такой день, в мой храм.

— Здравствуй, отец Сергий. Я не только на молитву, я еще и по делу. Важному.

Лицо его стало сразу заинтересованным.

— Ты о порохе, что здесь хранится? Шеин его… Никак убирать не хочет. Я ему еще вчера говорил… Заклинал именем господа убрать побыстрее… Видано ли, богослужение без свечей… Да…

Я слушал его и как-то язык не поворачивался перебить священника. Не будь у меня свободного времени, уверен, сделал бы это, а так, решил послушать чаяния человека. Все же знать, чем Смоленск живет, полезно. А он продолжал:

— Да, мы поиздержались за осаду. Воска нет, свечей нет. Но лучины — то. Лучины! Их в достатке, а мы… Из-за бочек этих с зельем служить приходится без света. Заутреня еще ничего, а вот вечерняя — то. А зимой… — Он тяжело вздохнул. — Я рад бы все эти бочки тебе отдать, господарь, но Шеин не позволяет.

— Я не за этим. — Спокойно проговорил, добавил. — Но с Шеиным поговорю. Сапега ушел, со шляхтой мы замирились.

— Господь, благослови тебя и твои чаяния. — Перекрестился Сергий. — Чем тогда помочь могу? Словом божьим? Молебен нужен по павшим воинам твоим? Или…

— Дело есть у меня к тебе. — Я видел, что Сергий хочет угодить и выслужиться. Скорее всего это связано с тем, что устал человек сидеть здесь в осаде. Нервы на пределе. Нужно казаться незыблемым, крепким, стойким, несгибаемым. Все же он духовник целого города. К нему прислушаются. И если слабину дать, то и войско ее дать может. Хочет быть полезным, чтобы побыстрее забыть, отбросить те мысли тяжелые о месяцах осады.

— Все что могу. — Проговорил он, постарался взять себя в руки, успокоиться.

Уверен, еще фактор службы наложился. Чтобы говорить с массами, нужен определенный настрой, и пока с него Сергий не сошел. Находился в возбужденном состоянии.

— Дело очень сложное. Политически важное, но опасное.

Он нахмурил брови. Я видел что дыхание выравнивается, трезвость сознания после бурной жизнеутверждающей молитвы, возвращается. Отец Сергий становится тем, кем был на протяжении всей осады.

— Господарь московский, говори как есть. Чем смогу. — Он перекрестился, окончательно смирив буйство духа своего. — С божией помощью.

— Я думаю писать письма Папе, в Ватикан… — При этих моих словах смоленский владыка насторожился. Чувствовалось, что сама фигура наместника бога на земле ему не нравится. И упоминания о нем воспринимаются не радушно. Но я продолжал. — И хочу чтобы их, для большей важности, вез наш православный представитель церкви.

Повисла тишина.

Люди, что сопровождали меня, стояли чуть поодаль, в нескольких шагах. Паства уже почти вся покинула храм. Осталось только несколько служилых, охранявших пороховой припас. И маячило еще человека три, может четыре, занятых разговором. Но я их не столько видел, сколько слышал. От выхода доносился звук тихого разговора. Ну и служки делами по храму занимались, казалось, не обращая на мой отряд никакого внимания. Мол пускай главный говорит с главным, а мы тут своими делами займемся.

— Господарь московский. — Кашлянул, настороженно произнес Сергий. — Осмелюсь я спросить, а… А что в письмах тех? Папа он… Он же далеко. И мы… Мы с ним же дел никаких… — Он тут же выправился, показал свою решимость, но все же чувствовал я, гложут его сомнения и опасения. — Так — то, коли надо, то человека найду. А если прикажешь… — Лицо его говорило, что сам он ну никак не готов. Но собрался, перекрестился. — Прикажешь, сам поеду.

— Сам или нет, то тебе решать. — Я прикинул, что такой человек потребен больше здесь, на границе. — Но если не сам, то нужен толковый. Подкованный богослов. Которого речи латинянские с веры истинной, нашей не собьют.

Казалось, он выдохнул. Неужто думал, что я после победы над шляхтой решу о чем-то просить святой престол? Но, пока священник молчал, я продолжал доносить до него свои мысли:

— Письма. — Вздохнул, показывая что сам не очень-то рад данной необходимости. Дело в том, что латиняне нас за людей — то и не считают. Еретики мы для них. Хотелось бы Папе обозначить, что мы со своей дороги не сойдем. Стоять будем крепко, это раз. — Смотрел на епископа пристально. — Поэтому и священник там толковый нужен. Ну а в письмах предложение. Есть османы. И есть рыцари Папы, которые… — Я усмехнулся невесело. — Которые мешают нам и вставляют палки в колеса всей работе. Творят свою игру. При Сигизмунде, короле польском, их прилично было. Правда. — Тут моя улыбка стала довольной. — Правда их шляхта побила всех. Всех, кроме одного, что у меня в плену. Так вот. — Вернулся к основной теме. — Надо дать понять Папе и это в письме будет, что несмотря на противоречия старые, мы все же приемники византийской традиции. Так?